– Какой угодно, – мрачно ответил Соломон.
– Если бы я не знала, что в моих объятиях лежит Соломон Премудрый, я подумала бы, что это какой-то глупец.
Улыбаясь, она отстранила его и обхватила его лицо своими надушенными пальцами. От них исходил аромат корицы и розы.
– Скажи мне снова, о чем ты попросил своего Бога, любовь моя.
– О разумном сердце и способности правильно судить.
– Хорошая просьба для молодого царя. Конечно, такие слова очень понравились твоему Богу.
– Чего же еще я мог просить? Разве я не владел и так золотом и драгоценными камнями без счета?
– Ты мог бы попросить громкой славы или смерти врагов. Ты мог бы молить о том, чтобы твое имя стало великим.
– Зачем? Если нет мудрости, чтобы хорошо править и справедливо судить, царь – лишь глупец. Глупец, даже обладая богатствами и славой, лишится их.
Щеки его горели под ее пальцами, словно она своими прикосновениями разжигала огонь.
– Ты мог попросить счастья, Соломон. – Она скользнула пальцами к уголкам его рта, провела по изгибу губ. – Ты мог попросить любви.
Он со вздохом взял ее за руки.
– Мужчина должен сам завоевать себе славу и выковать счастье. Что же касается любви – боюсь, даже Господь не может ее даровать.
Она снова привлекла его к себе, и некоторое время они лежали молча. Звезды в вышине горели белым огнем. За стенами дворца слышались звуки ночи, словно песня призраков или шепот.
– И, зная все, что ты рассказал мне, ты продолжаешь сомневаться в милости своего Бога? – спросила она наконец.
– В какой милости? Несмотря на Его обещание, мне, как и любому человеку, пришлось бороться, чтобы различать добро и зло и чтобы судить справедливо.
– В этом и заключается смысл твоего сна, Соломон. Когда ты смотрел на свое отражение, это твой Бог послал тебе знак, что ты уже и так наделен тем, о чем просил. Что тебе не нужно искать мудрости, ведь ты и без того одарен ею вдоволь.
– Таково твое толкование этого сна? – Соломон смотрел в бескрайнее ночное небо. – Ты очень добра, царица моего сердца.
– Это не доброта, любимый, это правда.
Она прикоснулась кончиком пальца к его лбу, к точке между бровями, где скрывался третий глаз, око, способное заглядывать за пределы этого мира в прошлое и будущее.
– Ты видишь ясно. Может быть, слишком ясно, Соломон, любовь моя, единственный мой! Ты и впрямь думаешь, что о мудрости просят глупцы и негодяи? Если так, то ты еще больший глупец, чем они!
Он наконец-то улыбнулся, на миг возвращаясь от своих призраков к ней.
– Величайшие цари – всегда величайшие глупцы, Билкис. И нет худшей глупости, чем говорить, когда следует молчать.
И, зная, чего он желает, она раскрылась перед ним, защищая собой от страхов, которые преследовали его во сне и омрачали его дни наяву. Она молча боролась с этим демоном, даруя Соломону единственный щит, способный укрыть от сомнений. «Возьми мою любовь. Возьми дары любви. И верь в себя так же, как верит в тебя твой Бог. И, когда я покину тебя, вспоминай меня, возвращаясь сюда. Пусть мой призрак гуляет по этому саду вместе с Ависагой. Мы обе будем ждать среди вечных звезд, когда ты наконец придешь к нам».
Вина за случившееся частично лежит на мне. Я недооценила Ровоама. Считая его тупоумным и жестоким, я не понимала, насколько ярко пылает в нем ревность, как отчаянно он желает заполучить то, что принадлежит мне, – отцовскую любовь.
Не знала я и о том, что он завидует моей близости к царице Савской. Я никогда не думала одновременно о царице и брате. Царица занимала все мои мысли и душу, а о Ровоаме я вспоминала лишь при необходимости.
Я всегда знала, что Ровоаму не хватает ума, но даже я не считала его глупым настолько, чтобы осмелиться украсть моего коня. Брат считал, что все решает сила, но как ему пришло в голову, будто он сможет ездить на Ури, наделенном не меньшей гордостью, чем он, и намного бóльшим благородством?
Я всегда слушалась отцовских наставлений, когда он говорил, что со слугами и рабами нужно обращаться как с равными. Сначала я поступала так, желая угодить отцу. Подрастая и начиная понимать больше, я увидела другие причины проявлять доброту. Сначала я заметила, что люди в этом случае стараются завоевать еще большее расположение и лучше мне служат. И лишь потом, когда я стала женщиной, мои глаза открылись и я поняла, что, обращаясь уважительно с другими, я заботилась о том, чтобы самой уважать себя.
Теперь я жалею, что не применила этот совет к своему брату Ровоаму. Может, это помогло бы. Но я ведь была всего лишь девчонкой, что бы я ни думала о себе и своей мудрости. А Ровоам… Даже повзрослев, он остался глупцом. Спросите любого из тех, кто служил ему.
Мы с Нимрой играли в кости с моими братьями Эльякимом, Ионафаном и Мезахом. Мне как раз выпало самое счастливое число – семь, как вдруг в мой сад вбежала Кешет. Одно это заставило нас недоуменно уставиться на нее, ведь Кешет всегда прохаживалась степенно, словно голубка, и была по-кошачьи опрятной. Когда мы хотели поддразнить ее, то растрепывали ей волосы или дергали ее за накидку, а потом смотрели, как она в мгновение ока приводит себя в порядок.
