Я кивнула, успокаивая его.
– А Ури?
Рувим улыбнулся:
– С ним все в порядке, Сиф повел его купать. Мне пришлось это придумать, чтобы выиграть время до твоего прихода. Подожди меня здесь.
Он отвернулся от меня, но я удержала его за руку и сказала:
– Ровоама очень разозлило это поражение, да еще от девушки. Если он попытается что-то сделать тебе или Мири, немедленно дай мне знать.
– Не волнуйся, царевна. А теперь я принесу тебе воды. Не могу же я отпустить тебя к твоим служанкам бледной как смерть. Ведь у госпожи Кешет язык острее, чем у тебя.
Рувим пошел за водой, а я прислонилась к стене, закрыв глаза, и поблагодарила тихий приятный голос, подсказавший мне правильные слова, чтобы остановить Ровоама. Я попыталась было подумать о том, куда пошел мой брат и кто теперь расплатится за его гнев, но почувствовала, что не могу.
В тот момент у меня осталось слишком мало сил, чтобы думать – даже о Ровоаме.
Когда сын ворвался в ее комнату, не приказав доложить о себе, Нааме хватило одного взгляда на его потемневшее от ярости лицо. Она отложила в сторону фиал с благовониями и косметическую палочку из слоновой кости.
– Оставьте нас, – приказала она трем усердным служанкам, которые помогали ей накрасить лицо и умастить тело.
Не обращая внимания на служанок, словно они были всего лишь настенными изображениями, Ровоам сразу заговорил.
– Я ненавижу Ваалит.
Ровоам кинулся на ковер, и Нааме на миг показалось, что он сейчас начнет дрыгать ногами и махать кулаками, как в детстве, когда ему не давали сладостей. Это воспоминание вызвало у нее улыбку. Наклонившись, она погладила его по голове:
– Что нечестно, сынок? Расскажи своей маме…
«И она все исправит», – хотела добавить Наама. Но долгие годы осмотрительной жизни помогли сдержать эти слова. Следовало узнать, что потревожило ее сына, прежде чем бросаться необдуманными обещаниями. Она всегда следила за тем, чтобы не обманывать Ровоама, поэтому сохранила его доверие и не стала бы этим рисковать ради легкомысленного слова.
Ровоам сжал губы, покачал головой и начал молча выщипывать нити из ее дамасского ковра. Значит, следовало сначала успокоить его, но это было просто. Настроение у Ровоама менялось, как погода.
– Хочешь, я угадаю, что тебя растревожило? Тебя дразнил кто-то из братьев? Или – дай подумать – ты потерял свой кинжал? Нет? Тогда…
Ровоам посмотрел на нее мутными от гнева глазами:
– Мама, ты ничего не понимаешь! Зачем мне заботиться о словах своих братьев или о кинжале? Я наследник! Братья просто завидуют мне, потому что я стану царем, а они останутся никем!
– Так и будет, – улыбнулась она, – ты станешь великим царем, мой дорогой мальчик.
– Более великим, чем отец, – добавил Ровоам. – И чем его отец. Люди всегда будут помнить мое имя!
Наама поспешила мысленно пообещать Мелькарту в жертву самого лучшего быка, чтобы бог простил безудержное хвастовство ее сына.
– Тише, сынок, искушать богов – не к добру.
– О, ты их успокоишь.
При всем своем неразумии Ровоам не сомневался в ней. От его безграничного доверия у Наамы стало теплее на душе.
– Ты знаешь: я сделаю для тебя все, что в моих силах.
Она снова с улыбкой погладила его по голове, и Ровоам прижался щекой к ее колену.
– А теперь расскажи мне, зачем ты пришел и как тебе помочь, милый мой мальчик.
Придя в лучшее расположение духа, Ровоам был готов рассказать ей свою беду.
– Если ты не проклянешь мою сестру, я не знаю, чем еще ты мне поможешь. Отец всегда на ее стороне. Это нечестно. Я – будущий царь, а она всего лишь девчонка!
Что ж, извечное сетование Ровоама! Жаль, что ей не хватало смелости отравить Ваалит, но это означало слишком большой, к тому же ненужный риск.
– Милый мой Ровоам, как ты и говоришь, Ваалит – всего лишь девчонка. Ее скоро отошлют в далекую страну и выдадут замуж, и она больше никогда тебя не потревожит.
– Нет. Отец хочет выдать ее замуж здесь. Здесь, в Иерусалиме. Она останется во дворце, занимая в сердце отца место, которое должно принадлежать мне.
– Глупости, Ровоам. Это говорит твоя уязвленная гордость.
Царевны обладали ценностью лишь как фигурки на игральной доске властителей. Их выдавали замуж ради выгоды государства – за царей. Даже Соломон не сохранил бы единственную дочь при себе, выдав ее за какого-то ничтожного вельможу! Какую это сулило выгоду?
Ровоам поднял голову с ее колена и злобно уставился на нее:
– Не называй меня глупцом, ты, женщина!
На миг у Наамы сжалось сердце. Она не могла позволить себе потерять Ровоама! «И я не могу позволить, чтобы он увидел мой страх». Она выпрямилась и холодно посмотрела на него:
– Я твоя мать, Ровоам. Не говори со мной так. Лучше приходи позже, когда овладеешь собой.
Его лицо смягчилось, а в глазах промелькнула тень страха.
– Нет. Нет, мама, прости. Дело лишь в том…
– …что ты очень расстроен.
Наама распахнула объятия, и Ровоам кинулся к ней. Она баюкала его, словно младенца, а не почти взрослого мужчину. «Что если он говорит правду, если Соломон действительно хочет оставить дочь при себе? Тогда…»
