Я понимала, что если Ахия не сможет поймать меня, то с радостью притащит на суд любую захваченную там девушку и будет требовать, чтобы ее побили камнями. Отец такого не допустит, но все равно следовало избегать открытой стычки царя и пророка.
– Я предупрежу их, – пообещала Ишваалит.
И мы остались сидеть у фонтана, болтая о том о сем, пока не подошли пять-шесть отцовских жен погреться на солнышке. Мы вступили в разговор, словно бы очень заинтересовались их сплетнями, и наконец, отвлекшись от техники вышивания, которую показывала Ахиноама, я увидела, что Ишваалит ушла. Улыбнувшись, я принялась хвалить мастерство мачехи, надеясь, что и впрямь так умна, как мне иногда говорили.
Ведь в ответ на замысел Ровоама в моей голове родился план, дерзкий и опасный. Но он мог послужить ключом к дверям моей темницы.
«Лишь ты сама можешь освободить себя», – сказала мне царица Савская, и теперь я понимала, что это правда. Понимала я и еще одно: если я не смогу сама прийти к ней, совершив какой-нибудь значимый поступок, она не будет меня ценить. Савское царство искало царицу, которая сможет править после Билкис, а не девочку, присланную в подарок, словно юная невеста для престарелого мужа. Но я не видела достойного способа попасть в Саву.
Отец не согласился ни на просьбу царицы Савской, ни на мою. Оставался побег.
Я могла сбежать. Последовать за гостями, когда они отправятся в обратный путь, и надеяться, что меня не отдадут вооруженному отряду, который отец отправит в погоню. «Да, пусть ради меня разгорится война. Хороший выход, нечего сказать». Я не могла отплатить так своему отцу за его любовь, а царице за ее уроки. Стравить два народа, перекрыть торговый путь в Землю Пряностей – да, то, что нужно для песни о смертях и великих сражениях. И совсем не то, если хочется править, заботиться о стране, преумножать ее процветание и приносить покой.
Лучше уж было остаться, чем бежать, рискуя в случае неудачи сломать множество жизней, в том числе собственную, ведь отцу все это причинило бы ужасную боль и он вряд ли смог бы когда-либо доверять мне снова.
Но остаться – означало выйти замуж. Мой отец не отдаст меня в жены в другое царство, нет, он найдет мне мужа здесь, кого-нибудь из иерусалимской знати, чтобы удержать меня при себе. Что ж, в этом не было ничего плохого – при жизни моего отца. Но что ожидает меня после его смерти, когда царь Соломон возвратится к праотцам, а царь Ровоам взойдет на трон?
«Ровоам ненавидит меня. Став царем, он наконец-то сможет дать волю своей ненависти». Люди не вечны. После смерти отца мне предстояло жизнью заплатить за вражду с братом. Я не нашла бы покоя во всем царстве. Ни я, ни тот, кто женился бы на мне, ни сыновья и дочери, которых я родила бы.
Значит, следовало действовать немедленно. И, благодаря Ровоаму, передо мной открылся путь к моему будущему. «Мой брат придет в ярость, узнав, что сам помог мне выйти на свободу!»
Но по этому пути следовало двигаться очень осторожно. Один неверный шаг – и меня закидают камнями по Закону. Я надеялась, что любовь моего отца окажется сильнее ненависти Ахии. Ошибиться означало погибнуть.
Впервые в жизни я села и глубоко задумалась. Впервые я постаралась думать так, как подобает царице.
Как подобает женщине.
Ведь во мне Ахия ненавидел женщину, хотя я сама не испытывала к нему ненависти. Я не желала ему зла или, по крайней мере, старалась не думать о нем плохо. Я планировала использовать его для собственных целей так же хладнокровно, как он сам строил свои козни. Итак, я решила бороться. Царевна против пророка. «Своих врагов следует знать лучше, чем друзей». Так говорил царский военачальник. Веная всегда побеждал, поэтому я доверяла его словам. Что я знала об Ахии? Что он любит? Что он ненавидит? Чему верит?
О его любви и убеждениях я ничего не смогла бы сказать, но что касается ненависти – о, это я знала слишком хорошо. Пророк Ахия ненавидел всех богов, кроме Господа Яхве. А сильнее всего он ненавидел богинь.
Пророк презирал богинь даже больше, чем смертных женщин. А еще он боялся их. Невозможно испытывать к кому-то столь сильную ненависть, не боясь его при этом настолько же сильно. Ахия неистовствовал так, словно его заковали в цепи и силой тащили целовать позолоченные ноги идолов, тогда как все языческие жрецы и жрицы в Иерусалиме лишь хотели спокойно поклоняться своим богам.
Итак, Ахия боялся и ненавидел меня, потому что я выступала в роли богини в царском дворце. Это я наконец-то поняла. Я была ребенком от женщины, которую царь любил больше всех, которую возвысил над всеми остальными. Я была дочерью, которую царь любил больше всех своих сыновей. Для Ахии в этом крылось зло: он считал, что дочери – это не благословение, а проклятие.
Если бы он только знал, до какой степени прав, считая меня дочерью богини! Мать моей матери танцевала перед алтарем Астарты, но и это еще не все – она была царской утехой, и закованной в цепи рабыней, и женой торговца. А еще она родила дочь.
