Прежде чем порвать отношения окончательно, я какое-то время, ради моих же детей, пыталась общаться с родными, пусть и как можно реже. Мне казалось, что так я обойдусь малой кровью, что тогда мать не станет давить на меня, не станет угрожать самоубийством, не станет укорять меня: «Где же твое сердце?» Мать прекратит заваливать меня письмами с перечеслением всех тех благодеяний, которыми они с отцом осыпали меня все эти годы. Мне с детьми и другом будет намного проще прийти на торжество по случаю чьего-нибудь шестидесятилетия и продержаться там с часок, а уж если я сорвусь, то после праздника. Тогда давить на меня будут меньше, и мать перестанет грозить по телефону самоубийством, главное, чтобы со стороны все выглядело пристойно, достаточно пристойно, чтобы на вопросы со стороны мать могла бы ответить: «Бергльот пишет докторскую диссертацию о немецком театре. Бергльот ездила в Берлин». В тот период мать как-то позвонила и сказала, что мне непременно нужна машина, что отец хочет купить мне машину. Я немного подумала, поблагодарила и согласилась, потому что машина мне и правда была нужна, а еще с машиной проще жить, когда у тебя дети. Я решила, что эта машина – что-то вроде извинений со стороны отца. Или мне хотелось так думать, потому что машина мне не помешала бы, а отец не стал бы дарить машину человеку, который несправедливо обвиняет его в насилии. Я приняла в дар машину и сочла, что отец признал себя виновным и просит о прощении. Спустя несколько месяцев, на сорокалетие Осы, куда я поехала, потому что отец с матерью туда не собирались, поздно вечером, когда все уже были навеселе, когда я сама выпила лишнего и Астрид тоже перебрала, Астрид рассказала, как однажды отец спросил их всех – моих сестер и брата, – верят ли они тому, что я болтаю о нем. «Бергльот говорит, что я насильник. Вы этому верите?» Астрид не сказала, что мои сестры и брат на это ответили, но я предполагаю, что их ответом было «нет». Они стояли в просторной прихожей на Бротевейен, готовясь попрощаться после воскресного ужина, и отец с серьезной миной спросил, верят ли они в те ужасные сплетни, которые я распускаю. Ответить утвердительно они не могли, им пришлось сказать «нет», и, ответив так, они приняли его сторону, они отступились от меня. Отец принудил моих сестер и брата к отступничеству. Значит, машина – это не просьба о прощении, а очередная хитрость. Пошатываясь, я вышла из ресторана и побрела по лесу. Дожидаться заказанного для гостей автобуса я не стала, не желала сидеть в одном автобусе с теми, кто ответил «нет» на вопрос отца, верят ли они мне. Я ненавидела отца, подарившего мне машину, и себя, которая раскланивалась и благодарила за машину, себя, которая по своей глупости полагала, будто машина – это мольба о прощении, в то самое время, когда отец за моей спиной заставил моих сестер и брата предать меня. Я ненавидела себя за то, что приняла в подарок эту машину, за то, что пыталась простить отца, полагая, будто этим подарком он просит простить его, хотя на самом деле все это были вранье и уловки. На лесных тропинках, в утреннем тумане я заплутала и домой добралась лишь под утро, совершенно потерянная, разбитая, раздавленная, придавленная и сломленная. Позвонив матери, я пересказала ей слова Астрид. Неужто отец и впрямь задает моим сестрам и брату такие жуткие вопросы за моей спиной? В ответ мать назвала меня ханжой. Сказала, что ханжи испортили ей жизнь и что люди – это просто-напросто животные. «Бергльот, люди – это животные». Если же я считаю иначе, то виной этому моя наивность. Наивная ханжа, я не понимаю, что люди – это животные, движимые инстинктами, наивная святоша, я все пережевывала прошлое и никак не могла забыть о сущих пустяках – подумаешь, отец слегка полапал меня. А потом мать произнесла слова, очень похожие на отцовские: «Ты бы знала, что мне пришлось пережить на американском корабле». Когда мать с отцом только поженились, они накопили денег на морской круиз до Америки. Я положила трубку. Зачем я ей вообще позвонила? На что я надеялась, позвонив матери?
