Сибил Бедфорд где-то пишет, что в молодости ты не чувствуешь себя частью общности, человеческой массы. В молодости мы сдвигаем горы, потому что нам кажется, будто жизнь – это генеральная репетиция, тренировка, а всерьез занавес поднимется потом. Но в один прекрасный день мы понимаем, что занавес все время был поднят. Это и была премьера.
Мне было сложно поверить, что за двадцать три года мать с отцом не подготовили почву на тот случай, если гром грянет снова. Мне кажется, что они намеренно привязали к себе Астрид и Осу, осыпали их подарками, давали взаймы, проявляли щедрость всеми мыслимыми и немыслимыми способами, придумывали новые традиции и новые ритуалы, чтобы крепче сплотить семью, привить им ощущение единства на тот случай, если гром грянет снова. Но, возможно, я просто параноик?
В норвежском фильме «Сыновья»[7] рассказывается о маленьких мальчиках, ставших жертвами насилия со стороны взрослого мужчины. Он выследил их в бассейне и подружился с ними. Мальчикам не хватало отца, которого они обрели в этом мужчине. Когда им было нечего есть, он кормил их. Когда они попадали под дождь, он переодевал их в сухое и давал обогреться. Если им было негде переночевать, они находили ночлег у него дома. В фильме рассказывается, как мальчики выросли и решили отомстить. Насильник постарел, его мучают страхи, а выросшие мальчики отвратительны в своей чрезмерной ярости. Они крупные, полные неудачники, смотреть, как эти взрослые разгневанные мужчины набрасываются на пожилого, дрожащего человека, невыносимо. Боль лишает нас доброты. Обычно пережитая боль делает нас жестокими. Спорить, кому пришлось хуже, – это по-детски. В действительности жертвы превращаются в эмоциональных калек, в действительности они начинают мыслить и действовать, как их мучители, о таких последствиях насилия говорят редко, но оно калечит жертвы и мешает им освободиться. Чтобы страдание переродилось в нечто полезное для кого-то, особенно, для жертвы, требуется упорный труд.
Когда роман матери с Рольфом Сандбергом был в самом разгаре и отец старался завоевать расположение собственных детей, он сказал мне: «Мать говорит, когда вы идете с ней по улице, мужчины смотрят на нее».
Когда роман матери с Рольфом Сандбергом был в самом разгаре и мать старалась завоевать расположение собственных детей, она показала мне мою фотографию, сделанную на восемнадцатилетие, и сказала: «Надо же, а отец считает тебя некрасивой. Посмотри, какая ты красавица на этом снимке».
Пару лет назад, увидев меня по телевизору в передаче, посвященной современной драме, мать позвонила мне и сказала: «Волосы у тебя так отросли и потемнели, как же жаль, ведь в юности ты была такой хорошенькой».
Возможно, она считала, что я так же переживаю из-за собственной красоты, как и она сама.
Интересно, моим сестрам она тоже такое говорит? Нет, вряд ли, тогда они разлюбили бы ее, ведь они жили с ней душа в душу. Отец превратил мать в мою соперницу, но она этого не понимала, она привыкла убегать от постыдной правды, у нее хватало собственных ран, чтобы вникать. И как ей было понять меня, если она даже в себе не могла разобраться?
Мы с Карен пошли в бассейн, плавали и обсуждали встречу с аудитором, детали, о которых я недорассказала, и, к моей радости, Карен заявила, что от моей матери и требовалось-то всего ничего, чтобы все повернулось иначе. Если бы она заплакала. Если бы она сказала: «Я была в отчаянии». Если бы она сказала: «Я полностью зависела от твоего отца, без него мне было не выжить». Если бы она сказала: «Я была молодая и очень боялась». Если бы мать сказала, как Тове Дитлевсен незадолго до смерти: «Как глупо повернулась моя жизнь». В тот день я забыла в бассейне мои отремонтированные часы, возможно, нарочно, потому что пришло время для новых часов и нового летоисчисления.
