В субботу утром девятого января я вышла из метро на станции «Майорстюа» и пошла по Богстадвейен к Дому литератора – мы встречались там с Бу, чтобы обсудить статью, которую он написал о своем путешествии в Израиль и Палестину. Внезапно мне пришло в голову, что я могу столкнуться с ними – с Астрид, Осой или матерью. С кем-то из них или со всеми тремя одновременно, и меня охватил ужас. Если я встречу кого-то из них или всех троих – что мне тогда делать? Господи, пожалуйста, не допусти этого! Иначе, что же мне тогда делать? Я представила себе их, вспомнила встречу у аудитора, троих напуганных женщин, троих напуганных, коротко стриженных, полуседых женщин, двое из которых старательно отводили глаза. Вдруг я столкнусь здесь с одной из них или всеми троими? И вот уже они чудились мне повсюду – субботним утром народа на Богстадвейен было полно, и женщин с короткой стрижкой и сединой в волосах тоже, некоторые прогуливались под руку, как Астрид с матерью, восьмидесятилетней вдовой, вызывающей жалость. Так они ходили за покупками или заходили в «Пекарь Хансен», просто прогуливались по городу, если они вообще осмеливались выходить в город, на Богстадвейен субботним утром, если они не сидели дома в страхе столкнуться со мной, если старались держаться поближе к дому, чтобы не встретиться со мной, возможно, они тоже жили в страхе, подобном тому, что сковал сейчас мое тело, боялись увидеть меня, мой силуэт, мое лицо – силуэт и лицо, вгонявшие их в ужас, я представляла себе их напуганные лица, лицо матери в кабинете у аудитора – словно зверь в клетке, над которым издеваются и которого хотят убить, и меня сковала сильная боль, боль сострадания. Бедная мать.
«Одной из сторон в конфликте симпатизировать несложно, – сказал Бу, – сложности возникают, когда ты симпатизируешь сразу двум. Сложно бывает, когда обе стороны – жертвы, и считают себя жертвами, и не желают отказываться от роли жертвы, как бы дорого она им ни обходилась. Сложным бывает, – продолжал он, – находиться там, где представители обеих сторон конфликта разговаривают языком Геббельса». Они высматривали в лице Бу желание поддержать или недоверие, и, если им казалось, будто им не доверяют, они нападали. «Мне там было сложно», – сказал Бу и закурил. Он опять начал курить. «И чем все это закончится, я не знаю, – добавил он, – мне не верится, что все наладится, – сказал он, – по-моему, этот клубок не распутаешь».
Я хотела заметить, что они могут порвать все отношения, но они не могли, и в этом-то и заключалась загвоздка, великая трагедия. «Сложность в том, что иногда ты не можешь разорвать отношения, сбежать, спрятаться подальше, иногда ты обречен остаться и быть сожранным».
«Ты же порвала со своими, – сказал Бу, – но до конца так и не освободилась».
Мне снилось, будто я дома – там, где прошло мое детство. Мы с матерью шли по Эйкетюне, и я пыталась рассказать ей, как мне тяжело, как я мучаюсь, но она не слушала, не желала слушать, не желала понимать, говорила лишь о себе, и я подумала: «Мне надо уехать из дома! – и сразу же одернула себя: – Но я не могу, мне же всего пять лет».
Последние выходные января я посвятила семинару о месте театральной критики в газетах, я входила в инициативную группу и не имела возможности отказаться. Я не могла избавиться от напряжения, но надеялась, что никто не обратил внимания на некролог и не свяжет его со мной, надеялась, что никто не знает о смерти моего отца и не подойдет с соболезнованиями, мне не хотелось обсуждать отца, его смерть и похороны с теми, кто не был в курсе дела. В перерывах я делала вид, будто ужасно занята, озабоченно колотила по клавишам лэптопа, держалась в стороне от других участников, а в субботу не пошла на праздничный ужин. В воскресенье вечером, когда семинар закончился, я отправилась на дачу к Ларсу, в лес. Мне не терпелось быстрее приехать туда, подальше от всего. Последний номер «На сцене» наконец ушел в типографию и мне оставалось только подготовить интервью о драматизме в лирике Рольфа Якобсена, но и его сдать требовалось лишь через неделю. Мне не терпелось растопить камин на даче у Ларса, чтобы тепло растеклось по дому, хотелось побыстрее оказаться в лесу, подальше от всего. Там меня окутывал покой, и я надеялась, что так оно будет и в этот раз.
Я приехала на дачу Ларса и растопила камин, я ждала тепла и покоя, я надеялась крепко заснуть. Мне приснилось, будто я в Фрогнерпарке с двумя маленькими детьми, а в руках у меня несколько сумок, и я пытаюсь дотащить детей и сумки по лестнице наверх, где ждали меня мать и Астрид с Осой, – мы собирались все вместе сходить на демонстрацию, приуроченную к Восьмому марта. «Она начинается в половине второго», – сказала Астрид, когда я забралась наверх, и часы вдруг показали почти половину второго. «Но мне нужно надеть контактные линзы, – сказала я, – и поменять у младшего подгузник. К половине второго я не успею». Они переглянулись, и я поняла, что они хотят поехать без меня. «Тогда мы поедем, а ты подъезжай потом, – они уселись в машину, – а там увидимся».
