Когда тетя Капа мыла под душем бойкого вихрастого мальчишку — Витю Топорова из Мурашей, тот орал во все горло, что он чистый, вчера мылся в бане: ой-ой, больно, не дерите волосы! И вообще, он здоров, никакие больницы ему не нужны…
— Убегу, — грозился он. — Все равно убегу.
Надя, услышав крик, улыбнулась: да, этот может удрать. Заглянула в список: воспаление среднего уха.
— Ну пошли, я тебя послушаю, — сказала она, доставая фонендоскоп. — Тебя надо лечить, а то останешься глухим. Слышишь?
Какое-то непонятное чувство владело Надей, пока она принимала и осматривала детей, заполняла истории болезни… Видела, как оживлены врачи, даже Антон Васильевич увлекся и суетился вместе со всеми, хотя могли обойтись и без него. Манефа, хватая из телег и тарантасов мальчишек и девчонок, смеялась и вся светилась радостью. Эта радость захватила и Надю. Но лишь на короткое время. Ей показалось, что делает она не свое дело. И что странно, делает без охоты, не увлекаясь.
«Маша… Нет Маши! — вдруг подумала она, находя причину своего состояния. — Маша заполняла бы сейчас эти первые в жизни детей истории болезни. Бегала бы, радовалась, и все горело бы у нее под руками… Нет, нельзя ей простить. Не могу простить…»
И тут она услышала шум на улице, оживленные голоса, крик. «Уж не сбежал ли тот вихрастик?» — заволновалась она и заспешила к выходу. Услышала голоса:
— Из Ковшей… Из Ковшей…
Надя с крыльца взглянула на подводу… С нее спрыгнула женщина. Что-то знакомое было в ее фигуре и в том, как она шла к крыльцу, широко размахивая правой рукой.
— Маша?
— Как видите, доктор, — проговорила Маша. — Что не радуетесь?
— Маша!
— Как вы хотели, доктор! Что мне делать? Приказывайте!
Надя трудно сглотнула. Возвращение Маши, в которое она не переставала верить и которого ждала, стало не радостью, а горечью. Вот этого она никак не думала испытать. «Нет, нет, все правильно, — успокоила себя Надя. — Маша — ленинградка. Все так и должно быть». И сказала:
— Садись, вот твое место заведующей отделением. Распоряжайся, осматривай, размещай ребят. Как у тебя было намечено.
Маша вытащила из саквояжа халат, надела. Вымыла руки. Разложила на столе инструменты. Взяла заполненные истории болезни, прочитала, что-то отметила. В дверь уже высовывались ребячьи головы — почему задерживается прием? Маша мгновение посидела не двигаясь, синие глаза ее тоскующе смотрели в окно, на зеленый разлив заречья. Вдруг она как бы встрепенулась, повернулась к двери, позвала:
— Антонов!
Вошел мальчик с огромными серыми глазами на большелобом, узком книзу лице.
— Подойди, Миша. Не забыл меня? Ну что? Как чувствуем? Хорошо? — Мальчик моргал глазами, что, видимо, означало «да».
— Покажи язык. Скажи: «Да-аа!» Молодец! Иди. Будешь в первой группе. Тетя Капа тебя помоет.
Антонов ушел. Маша сделала запись в истории болезни, положив руки на стол, задумалась.
— Я его недавно осматривала. Таких видала в Ленинграде. Дети, потерявшие интерес к жизни. У него порок сердца, а ему всего десять лет.
— Его можно вылечить. Терапевты не сумеют, мы сделаем, хирурги. — Надя говорила, как всегда, уверенно, убежденно.
— Из вашего бы оптимизма, доктор, счастье шить…
— Оптимизм — это вера. Без нее нельзя, Маша!
Мария Осиповна не ответила. Позвала очередного:
— Леня Горелов!
Вошел мальчик с большой головой, вывернутыми ногами. Надя увидела его грустные глаза. Внимательно, кажется через силу, вслушивается он в голос доктора, старается его понять. Наряду с рахитом у него, конечно, явные признаки запоздалого развития. Маша быстро осмотрела его. Надя заполнила историю болезни. Диагнозы их совпадали. Когда мальчик ушел, Маша сказала скорее зло, чем сочувственно:
— Бедный мальчик! Как это можно было допустить здесь, в тылу?
— Тыла не было! — бросила Надя и занялась следующим ребенком. — Было одно: фронт.
«Второй раз поступил на лечение Петя Плюснин, тот, у которого «иголка в сердце»… В прошлом году он месяц пробыл в Новоградской детской больнице. Психика его стала заметно устойчивей. Вот ныне еще окрепнет физически. Худенький все же…» — раздумывала Надя.
