Еще никогда и ни с кем Сунцов так не чувствовал себя, как чувствовал с Зинкой. Она была на пять лет моложе его, и это не давало ему права принимать ее как женщину под стать себе, в его отношении к ней было что-то от нежности старшего к младшему, нежности, без которой не может прожить любой человек, особенно если он суров характером. Сунцову было приятно ждать воскресенья, у него вдруг появились заботы, далекие от забот о бригаде, о выработке, о солярке и керосине, о воде, которую не успели подвезти, о расплавленных подшипниках и о пашне, загубленной новичком-несмышленышем. Старательно скоблил подбородок. Если приходилась баня, шел с готовностью, как на праздник, а то, если бани не было, бултыхался где-нибудь в лесном озере, песком оттирая с рук машинную черноту, и, как только обозначалась кожа, растирал в ладонях еловую хвою — тогда от рук крепко пахло лесом.
Однажды в августе, когда бригада сеяла озимые и убирала комбайнами рожь, прошел слух, что в колхоз держит путь сельповская развозка. Ну и молодцы эти торгаши, лучше и не придумали, как явиться с товарами прямо в поле. Трактористы вывернули карманы, прикидывая, чем можно отовариться: кто наскреб на рубашку, кто на ремень. Вот бритву бы привезли, старая совсем не держит острие. Может, табачишку прихватят посвежее — бригадные запасы попали под дождь, теперь все равно что солома. И конечно, по флакончику на брата под названием «Московская».
И вот появилась развозка. Бригадир первым понял, как ошиблись механизаторы в своих ожиданиях, — он увидел на телеге знакомое платье в васильках.
Ну и Зинка, ну и расторопная же девчонка, совсем не та, что у себя в клетушке. Мигом выпрягла клячу, пустила пастись на обочину дороги, сообразила прилавок из брезента, разложила книжки, тетради, буквари, ручки, карандаши и даже коробочку с перышками «восемьдесят шесть» открыла.
— Налетай, братва! — скомандовал бригадир. — Чтобы другим ничего не досталось, скупай все оптом. Зинух, а ты случаем не продашь и клячу с телегой? Мы бы клячу откормили. Даю слово танкиста!
Замасленные деньги летели на брезент. Уходили с прилавка и толстые романы, и книжки-малышки, даже буквари. Себе не понадобится, так ребятишкам потом не бегать за всякой там принадлежностью.
Зинка заночевала в деревне у своих дальних родственников. Когда пришел Григорий, она уже улеглась спать на сеновале. Кляча похрумкивала внизу сено, а наверху, в сарае, было тихо-тихо и душно. Одуряюще пахло свежим сеном. Запах этот щекотал ноздри. Сквозь щели в крыше видны были звезды на бледном небе.
— Я лягу с тобой рядом? Чуть-чуть полежу… — сказал он, поднявшись по лесенке так, что ей были видны лишь его лицо и плечи.
— Поднимайся, только тихо. О притолоку не стукнись. Я уже разбила голову, — проговорила она еле слышно.
Он поднялся. Сено громко шуршало.
— Не буду близко. Не отмылся…
— А мне нравится, как от тебя пахнет.
— Мазутом?
— И мазутом.
— Чудачка!
— А я вообще чудачка. Так меня с детства зовут.
— За что?
— Не знаю. Может быть, за то, что я всегда делала не то, чего от меня ждали.
Он придвинулся совсем близко, перестал дышать. Сквозь сенной дурман доходил до него запах ее тела, чистого и молодого.
— Зинка…
— Что, Гриша?
— Придвинься ко мне.
Она послушно придвинулась. Сено шуршало и трещало, как будто кто ступал по валежнику.
Гриша обнял девушку, стал целовать, и рука его сама собой юркнула под кофточку на ее груди. И тут он услышал спокойный голос, без малейших ноток тревоги или волнения:
— Гриша, это потом. Когда поженимся…
Рука его опять сама собой выскользнула из-под кофточки.
— А когда свадьба-то?
— Когда скажешь.
— Завтра?
— Нет.
— Осенью, когда вернусь в село?
— Согласна. А теперь иди, а то бог знает, что о нас подумают…
И вот его мотоцикл прогрохотал по твердой, как бетон, схваченной первым морозом-голышом улице. Голыш — это когда еще без снега. Мотоцикл с ходу затормозил у магазина «Культканцтовары», и Григорий, пошатываясь, как моряк после сильной качки, поднялся по деревянным ступеням.
— С дожинками тебя, Гриша!
— Уговор помнишь?
— Да, Гриша… Мама согласна. Вот только папа еще не вернулся из командировки.
— Кино сегодня «Иван Грозный». Уж смотрела?
— Тебя ждала.
— Пойдем?
— Буду ждать.
Когда они вошли, в зале уже было полно народу. Как всегда, мальчишки бросались шапками, девчонки визжали, взрослые шикали на них. Так и возникал этот радостно-возбужденный шум, который предшествовал началу сеанса.
Они сели на свои места, оба довольные тем, что вот опять вместе, на этот раз даже раньше срока — сегодня был еще только четверг. В это время, когда двери вот-вот должны были закрыться, в зал ввалилась веселая и нарядная гурьба. Кое-кто был вроде знаком Григорию. Да ведь это больничные! Вон Антон Васильевич, еще не сменивший свое деми на шубу с бобром, и его жена, румянолицая пышечка, и тетя Капа, та, что мыла Григория, когда он попал в больницу. И только он подумал о Манефе, как она появилась в дверях, а за нею представительный мужчина в зеленой шляпе и пестром шарфе — врач из Пыжанской больницы, «князь Пыжанский», как его в шутку звали.
