— Теперь нечего искать виноватых, а надо соображать, как жить дальше, — вдруг услышал он решительный голос Андрея, точно ответ на свой вопрос. И подумал, что насчет утвари он переборщил, что, пожалуй, в поступке Зои не было расчета…
Они вошли в вагон и устроились на свободной боковой полке. Узенький столик разделял их. На лице Андрея уже не было детски радостного выражения, оно сделалось озабоченно-строгим.
— Нет, — сказал он, не глядя на Мирона, а как бы только себе, — ничего у нас не выйдет. Пройдет у нее. И зачем я ей? Что дам? Что возьму? Разлюбит меня, как только почувствует, что я не достоин ее любви.
— Почему же не достоин? — удивился Мирон.
— Столько лет, Мирон, жить в нелюбви… Разве такой человек достоин?
— Не мудри, Андрей. Манефа — девушка редкая. Она, пока мы добирались до старицы, все говорила о тебе. Вначале я удивлялся вашим встречам, потом перестал. Правда, ты чем-то отпугиваешь ее.
— Чем? Ну чем? Она не говорила? Чего она боится?
— Не знаю, Андрей, не знаю.
Мирон ждал, что друг спросит, каково же ему, но Андрей был занят собой, только собой. Кажется, теперь весь мир состоял из его счастья или беды.
Что-то случалось с Григорием Сунцовым, как вышел он из больницы: никто не видел его пьяным. И не потому, что, выпив, не появлялся он на глаза, а просто-напросто бросил пить — как отрезал. И ватник свой замасленный сжег. Именно это прежде всего и бросилось в глаза людям. Вскоре, однако, заметили и другое: на работе — зверь зверем, минуты не потеряет, сотку земли не упустит. Для многих было неожиданным назначение его бригадиром тракторной бригады.
После первого же совещания бригадиров у директора МТС Сунцов зашел в сельповский магазин «Культканцтовары», чтобы обзавестись блокнотом и карандашом — на совещании он выглядел по этой части неважно. Замусоленные листки учета то и дело сползали из рук на пол.
Магазин — бревенчатый сруб на четыре метра в квадрате с тесовой пристройкой — стоял на краю села Теплые Дворики. Два окошка, как и полагается быть, с решетками, рыжими от ржавчины, широкая дверь без тамбура, зато со всеми причиндалами для тяжелых висячих замков. Покупатели не баловали магазин своим вниманием, и у продавщицы Зины Томилиной вдоволь было времени для чтения книг, стоящих на полках.
Зина не заметила, как вошел Сунцов. Сидела за прилавком, склонясь над книгой. Торчала лишь ее голова наподобие взъерошенного ветром овсяного снопа. Он подошел, привычно склонился к прилавку, но девушка ее подняла головы. Он прошагал вдоль прилавка, потом обратно и вновь остановился против нее.
— «Обломов»? — спросил он, облокачиваясь на прилавок.
Только сейчас девушка заметила его и, сделав ногтем отметку в книге, медленно подняла голову. На Григория взглянули чистые ожидающе-покорные глаза.
— Это «Обрыв». «Обломова» я уже прочитала. Остается достать «Обыкновенную историю», но ее пока что нет. И в библиотеке тоже. Вам что — «Обломова»? Или «Обрыв»?
— Нет, мне карандаш, блокнот и «Записки Пиквикского клуба». А вечером ты свободна?
Девушка подала ему карандаш, выбрала блокнот, рядом положила порядком выцветшую книгу Диккенса, сколько лет уже мозолившую глаза покупателям. Делая все это, она ни разу не подняла на Сунцова глаза. Он уплатил, хотел было уйти, но вспомнил о своем вопросе, на который не получил ответа, задержался и, глядя на нее, на ее заметную под ситцевыми васильками грудь, на ее губы, мягко очерченный рот и почему-то жалея ее, сказал твердо, как о деле давно решенном:
— Встретимся в клубе. Сегодня «Александр Невский». Билеты я куплю.
— Какое мне надеть платье? — неожиданно для него спросила она. — В этом будет холодно.
— Жакет есть? Надень его, — сказал он и вышел.
Так каждое воскресенье ходили они в клуб. Где бы ни работала бригада, мотоцикл Григория за полчаса до сеанса врывался в село и, сбавляя газ, с ходу тормозил у клуба, где уже ждала Зинка.
Григорий приезжал чисто выбритый, в свежей после собственной стирки ковбойке в крупную зелено-красную клетку. От него пахло одеколоном, но и одеколон не мог заглушить непонятно откуда идущий запах солярки. Как он его не истреблял, запах этот все равно жил. И утихал он лишь после бани, когда тело до красноты было исхлестано веником. Но баня летом не всегда удавалась, и он, сидя в кино рядом с ней и держа ее руку, мучился, чуя, как откуда-то, будто со стороны, наносит соляркой.
