— Жаль, что я сделал тебя слишком умным. Собаке это «слишком» ни к чему, если она имеет мало практики. Ну что ты будешь переживать за меня? Какое твое собачье дело до наших переживаний? Но за тебя бы я переживал, случись что с тобой. Особенно если бы ты в чем-то предал меня. Знаешь, пес, мое несчастье, что я еще не знал ничьей измены. Меня не предавал друг. Не предавала жена. В разведке не подводил мой напарник. Получается, что я никогда не был виноват? Если изменяет тебе женщина, говорят, что виноват только ты. Если изменил тебе напарник в разведке, значит, опять же виноват ты — выбирай умеючи. Но все это так, если только на словах… В жизни все куда сложнее, пес! Вот у нее, которую мы пойдем завтра встречать, все получается иначе, чем можно было бы ожидать. Она живет не для себя и не столько для нас с тобой, сколько для тех, кого не знает, но вот почему-то ее никак не поймут. И знаешь, пес, как это прискорбно, когда тебя не понимают?
Серый уже поднял на крыло несколько белых куропаток, они взлетали с треском и грохотом, как облачка снежных взрывов, и белыми снарядами пропадали в чаще. Тетерева подпускали их совсем близко, доверчивые до мечтательности, выжидали да выглядывали что-то. Двух они взяли — чем-то надо встретить ту, которую они ждали.
Ветер дул в лицо, и, чем дальше шли они, тем больше проявлял Серый беспокойства, оглядывался, на хозяина, ожидая команды, нетерпеливо скулил. Значит, наносит запахом крупного зверя, не иначе. Какого? И вдруг Серый исчез, мгновенно скрылся за буреломом, уже проросшим молодым ельником, его злобный лай донесся откуда-то издалека. Кедров свернул в сторону и заспешил на лай: что бы это могло означать? И тут же нашел ответ: след медведя! Откуда в такую пору? Шатун? С ним шутки плохи. Дмитрий остановился. «Сменить заряды. Черт возьми, догадался ли взять жакан? Хотя бы один…»
Жакан нашелся, два патрона лежали в кармане куртки, как когда-то он хранил взрыватели от «Ф-1». Он успел перезарядить один ствол, как из ельника, прямо к его ногам, выскочил Серый и тут же, вслед за ним, с треском ломая ветки, вывалился огромный лохматый медведь. Маленькие глазки его, налитые кровью, были обозленно-обиженными, пасть широко раскрыта. В первый миг Кедрову показалось, что зверь мирный, вот сейчас он, увидев человека, начнет пятиться и, скрывшись в кустах, задаст стрекача. Но все произошло иначе и в какие-то несколько секунд. Медведь зарычал и с невероятным проворством бросился на человека. Вскинуть ружье уже не было времени… Кедров не заметил, как Серый метнулся под ноги зверю, тот заревел от досады и злости, размахнулся лапой, и собака, страшно визжа, отлетела к кустам. Этой маленькой задержки хватило на то, чтобы Кедров успел выстрелить, нагнуться за ножом и выхватить его из-за голенища. Огромная тяжесть навалилась на него, и он, не чувствуя боли в разорванном левом плече, не выпуская ножа из руки и чувствуя, как лезвие все уходит и уходит куда-то, стал падать на землю вместе с волосяной, ужасно пахнущей тяжестью.
Кедров пришел в сознание от начавшейся рвоты — рот был забит медвежьей шерстью. Трудно выбирался из-под туши зверя. При каждом движении плечо и спину обжигало, точно огнем. Они порядочно осели в снег, протаяли, и теперь Кедров здоровой рукой вырыл сбоку нишу и выкатился в нее. Медвежья кровь еще не успела застыть на куртке. От нее слиплись волосы. А может, это вовсе не медвежья кровь, а его? Левая рука висела плетью. Хватаясь правой за согнутую елочку, Кедров трудно встал. Дрожа всем телом, выплевывал омерзительную шерсть, кажется, ей конца не будет…
Уже смеркалось. Огляделся. Вот оно, поле стремительной, как бой разведчиков, схватки. И с кем? Как же это, право… Зверь повержен, лежит тяжелой глыбой, а он жив? Вот если бы только не кружило голову. Он пошатнулся, елочка спружинила, и это помогло удержаться на ногах. У кустов что-то темнело в снегу… Серый? Хватаясь за елочки, Кедров подошел к мертвой собаке, склонил голову. В этой схватке могли остаться в живых или он или собака. Остался он… Собака погибла. Обидно, что он не смог сберечь ее… Такой собаки у него больше не будет…
Он стоял, качаясь вместе с тоненькой елочкой, и трудно соображал: куда же ему лучше идти? Теплые Дворики — нет, до них он не дойдет. На хутор, к Павлу Матвеевичу?.. И до хутора далеко. Пожалуй, ближе всего старица. Там домик… Он отлежится… соберется с силами. Вот только чем бы прикрыть разорванную куртку — холод сковывает спину и плечо.
В Новограде у Надежды Игнатьевны осталось время лишь навестить в областной больнице Колеватову. Та уже оправлялась от стенокардии.
— Закончила учебу? Неужто? — озадаченно спросила Анастасия Федоровна, и блеклые голубые глазки ее оживились; — Быстро! Да, времечко летит… летит…
Встретились они в больничном парке: старый доктор прогуливалась перед сном.
Надя рассказала, зачем едет в Теплые Дворики, и спросила, не известно ли ей что. Анастасия Федоровна ничего не знала.
