— Ясно. — Зоя встала, хотела что-то сказать, но вышла, промолчав. Надя порылась в ящиках, нашла книгу приказов, перечитала то, что было написано без нее. Анастасия Федоровна передала дела Семиградову. Рассчиталась Манефа. На ее место назначена Лиза Скочилова. Выговор тете Капе… Перевернув страницу, Надя написала: «18 декабря 1947 года. Возвратилась к исполнению обязанностей главного врача». Отложила ручку, задумалась. Почему она приняла такое, а не другое решение? Ни сейчас, ни после она не сможет толково это объяснить. Просто надо было сделать так и никак иначе. Она не думала, плохо это или хорошо и поймут ли ее друзья, коллеги по работе, начальство, поймет ли ее Жогин, суливший ей Москву, столичную клинику и свою опеку. Жогин не поймет, нет. Для него выше всего наука. И хотя наука не ради науки, а для людей же, для человека, но она странным образом обособилась. Это неожиданное открытие вдруг по-иному осветило Жогина и его поступки, и ей показалось, что сейчас она больше понимает его, чем день, час, минуту назад. Жогин будет служить науке. Государство вольно простить ему или не простить. Для того чтобы судить о его поведении, у государства есть законы. А какие законы есть у нее, бывшей жены? Сердце? Ему, конечно, приказать можно. Но из этого все равно ничего не получится.
Мысли споткнулись. Она взяла ручку, задумалась над новым приказом: «Об освобождении от работы врача Семиградова Антона Васильевича…» Закончить его она не успела — кабинет разом заполнился. Каждый уселся на свое, давно облюбованное место. Только Антон Васильевич встал у стола, сложив высоко на груди руки. «Ждет, когда я уступлю ему стул…» И сказала:
— Садитесь и вы, доктор, в ногах правды нет.
Антон Васильевич пожал плечами, отошел к окну, привалился плечом к косяку. Надя подождала, когда он сядет, но он не сел, и она начала:
— Грустно как-то… Не сидит вон на том стуле Маша Каменщикова. Уехала… И стул Манефы пуст. Утраты, которые трудно восполнить. К нашей радости, скоро возвращается Анастасия Федоровна. Беречь ее надо, очень и очень беречь. — Она помолчала. — Ну что ж, начнем десятиминутку. Заведующих отделениями прошу доложить.
Но все сидели молча. Наде вдруг стало страшно: им нечего сказать!
— Что ж, отложим на завтра, — уступила она. — Да я вас понимаю: главное событие дня — эксгумация. Не знаю, стоит ли о ней говорить? Тем более что результаты ее вам известны. Причина смерти Анисьи Фроловой подтверждена. Могло быть иначе, кто из нас не ошибается? Медицинская сторона дела вам тоже известна. Роды были патологические. Неправильное положение плода. Путем внешнего воздействия была возможность поправить течение родов, но обстоятельства складывались неблагоприятно: роженица поступила с большим опозданием. Врач-акушер невнимательно обследовал больную и не установил патологического течения родов. А когда было установлено, он не сумел ей помочь по известной всем причине — руки. Об этом было записано тогда в нашем акте. Мы к нему вернемся на очередном учебном семинаре.
— Это личное оскорбление… Я вынужден покинуть…
— Подождите, доктор, я еще не закончила. Почему оскорбление, да еще личное? Меня ведь не примут в команду боксеров, если даже я очень захочу… Но сейчас волнует даже не это. Доктор Семиградов во время диспансеризации не осмотрел Анисью. Он даже не знал, что она беременна. Если бы не забвение врачебной совести, женщина и ее ребенок были бы живы. Вспомните, это не первое нарушение дисциплины доктором Семиградовым. А что такое дисциплина? Прежде всего обязательность перед самим собой, а затем и перед людьми.
— Вы хотите с больной головы…
— У кого больная, а у кого… Это теперь все видят. Эксгумация… Вы ее затеяли.
— Я искал истину.
— Истины потому и остаются истинами, что ищут их честно и с честными намерениями. Неблагородный вы человек. Я не могу вам верить. Тот, кто превращает поле борьбы за здоровье народа в поле интриг и нечестных поступков, тот не может носить звание врача.
— Не вы мне его присваивали! — Семиградов шагнул от окна и остановился посреди кабинета. — Это расправа! — выкрикнул он. Красивый его баритон осекся.
— Не расправа, запоздалое «открытие» доктора Семиградова. Так точнее.
— Вы поплатитесь за это! У прокурора подготовлена для вас подписка о невыезде.
— Зачем выдавать чужие тайны? Да и подписку я уже дала сама себе: вот приказ о том, что приступила к исполнению обязанностей главного врача. Второй приказ, который я не успела написать, — об увольнении врача Семиградова за многократное нарушение приказа о диспансеризации, что привело к тягчайшим последствиям, я ставлю на обсуждение коллектива. Какие будут мнения?
— Я «за»! — сказала Зоя Петровна.
— И я, — чуть слышно проговорила Лиза.
— И я…
— Я тоже…
— Есть другие мнения? Нет. Все свободны.
— Это вам не пройдет, нет! — крикнул Семиградов, выбегая из кабинета.
В кабинете остались Надя и Зоя Петровна. Зоя подошла к столу, тихо присела. Надя подняла голову.
— Ну что, ругать станешь? Накатилось на меня, не могла остановиться.
— Ругать не стану. Но никто не ждал сегодня этого.
