— Берегли от дурных новостей, а добрых, видать, небогато. Да, недавно заходила Манефа, проговорилась. Ну ты знаешь ее. Обо всем свое суждение имеет. Вот и высказалась насчет Антона Васильевича. Копает, говорит, под Надежду Игнатьевну. Смерть Анисьи намеревается отнести за твой счет.
«Вот оно что!» Надя задумалась. Они шли по широко расчищенной аллее парка. Надя то и дело придерживала свой размашистый шаг, чтобы не утомить еще слабую Анастасию Федоровну.
— Замысел его понятен, — останавливаясь и тяжело вздыхая, сказала старая женщина. — Он хочет, чтобы ты не возвращалась. Меня извел разными придирками, едва инфаркт не заработала.
— Беречься вам надо, Анастасия Федоровна. Знаю, без вас трудно в Теплых Двориках. Поправляйтесь. К весне путевку для вас выхлопочу. В Кисловодск, — пообещала Надя.
— Да уж где нам! — отозвалась Колеватова и схватила Надю за рукав: — Послушай, ты можешь все это подробнее узнать у Манефы. Здесь, она, в Новограде.
— Да что вы?
— Для всех нас новость была… Постой, как ты ей теперь приходишься? Золовка!
— К брату не пойду, — сказала Надя. — Не могу представить, как встречу его и Манефу вместе.
— А к Цепкову зайди. И непременно. Знаю, ждет.
— Зачем? Успею еще.
— Ты член комиссии обкома партии и облисполкома (понимаешь!) по охране здоровья детей. Такую недавно учредили.
— Вот это здорово! — оживилась Надя.
— И еще я слышала… — Анастасия Федоровна замялась: выдавать ли тайну? — Вишняков уходит. Иван Павлович о тебе подумывает.
— Интересно! Спасибо за новость! — сказала Надя. — Но мне пока не до этого.
Они распрощались.
…Теплые Дворики. Утренние дымы над домами. Сверкающая под ярким солнцем поляна. Огнисто горят стекла в окнах детского корпуса. Будто обгорелые, чернеют три дуба над домом с белыми резными наличниками. Это дом Кедрова, ее дом.
Нет, никогда еще она не возвращалась сюда, в Теплые Дворики, чтобы ждала ее здесь не радость, а самая обидная обида — недоверие. И как оно свило тут гнездо за короткие месяцы ее отсутствия? И почему свило?
Дома мужа не было. Она поставила чемодан у порога и вышла — надо было спешить на кладбище…
Они стоят перед вскрытой могилой: Надя, Семиградов, судебные эксперты — маленький старичок, которому холодно, и он вытирает капли с посиневшего носа, и сорокалетняя женщина в белом полушубке, напомнившем Наде фронт. Вохминцев в стороне, похожий на секунданта.
— Поднимаем! — командует Вася-Казак. Четверо мужчин берутся за веревки. Гроб не хочет отделяться от земли, его прочно засосала глина.
Подошел Вохминцев — он в полном блеске прокурорской формы, — встал рядом с Надей. «Этот ничего не забывает и не прощает — черта людей трусливых и завистливых», — думает Надя и говорит:
— Мне пришло на память, может быть некстати, грустное стихотворение Некрасова. Поэт писал о друге:
Вохминцев настораживается:
— Что вас беспокоит, доктор? В чем не уверены? Лучше об этом сказать сейчас.
— Вы что, считаете меня преступницей?
— Подождем, Надежда Игнатьевна, подождем. Так в чем вы не уверены?
— Я уверена в своих жизненных намерениях, но не уверена в том, что все их понимают. Странно как-то получается. Вот, скажем, идет человек к своей цели, и цель эта не эгоистична и не мелка. Живет для людей, не для себя. А что ждет его? Неприязненные взгляды.
— Себя имеете в виду?
— И себя тоже…
— Такие люди надоедают своими претензиями. Эгоистичные люди, неприятные, неудобные. Думает каждый лишь о себе, считая, что он — пуп земли. Другие от них устают.
Надя, не ожидавшая такого поворота, не нашлась, как сразу ответить. Слова прокурора оглушили. Значит, если человек живет не по указке, а что-то ищет сам, добивается, не иждивенец духа, а творец, он — эгоист, не дает другим спокойно жить. Неужели есть люди, которые думают так? Дрожжина, Цепков, Мигунов? Как они думают? Как думает Коровин? «Не высовывайся и будешь всем приятен». Так, что ли? Значит, надо быть удобным? Для кого? И спросила:
— Для кого я должна быть удобной? Или кто-то подобный мне?
— Вы же человек военный. Без подчинения и исполнения трудно надеяться на порядок.
Надя заметила, как гроб стронулся с места, четверо мужчин стали выбирать веревки.
— Порядок, по-моему, держится на обязательности и доверии.
Гроб наконец извлекли. Он стоял теперь на белом снегу, грязный и неопрятный от прилипшей к нему глины, чужой в этом мире.
Откуда-то появились сани. В них поставили гроб и долго шли за ним. Надя шла, споря про себя с Вохминцевым. Какой же жизни хочет этот человек? И если бы таким дать большую власть, во что превратили бы они наше общество?
