И вот они сидели, распаренные и расслабленные душой и телом. Мирон, прикрываясь полотенцем Умрихина, сушил на трубах постиранные майку и трусы, курил сурнинский «Норд» и упрямо добивался ответа на вопрос, что тот думает о рейсе. Андрей отмалчивался. Он сидел и думал о Кедрове, о том, что лежит он сейчас после операции. Надя доглядит за ним. Может, она заночует дома и они отметят день рождения отца. Ему было бы сегодня пятьдесят пять.
Мирон надоел ему ненужным вопросом. Хотелось ответить резко: напачкали, чему радоваться? Но, взглянув на Шерстенникова, не смог удержать улыбку.
— Ты вот что, прикрой свое имущество, а то что же… Не простая личность, а корреспондент…
Мирон схватил сползшее полотенце, закрылся.
— Писать не надо, Мирон. Ничего не надо. Не потянул наш «СО».
Умрихин, молча одевавшийся в углу, застегнул брюки, подошел. Поникшим голосом заговорил:
— Я подвел, Андрей Игнатьевич. Если бы не перекачал воду… Так думает и Воронов. Машина потянет. Уверен.
— А куда мы денем Мирона? Его помощь?
— Расскажем, как все было, а про себя пусть расскажет товарищ Шерстенников. И о моем упущении. Перестарался.
— Мирон? Ему что. Он — человек свободный. Волен писать что угодно. А мне как доложить по начальству? Как прикажете?
— Так и доложи! — вскипел Мирон.
— Чтобы надо мной смеялись? Голову с меня снимали за несостоятельность?
Мирон окончательно рассердился:
— Зря пылишь! Лучше бы покумекал, что сделать. Поставил бы на место угольной ямы емкость под нефть, и не плакали бы. Горючего можно залить до самой Перми. А культура какая?
Андрей от неожиданности потерял дар речи: а верно ведь, жидкое топливо нужно. Тогда и кочегара можно списать на землю.
— Один думал?
— Один!
— Башка! Впереди вижу: жить твоей идее, как ты только сообразил, не знаю. Но толково. Крупная штука, Мирон.
Надю ждали до обеда. Потом полковник Вишняков отдыхал. Это вошло у него в привычку с тех пор, как кончилась война. Рядом с его кабинетом была небольшая комната, в которой стояли узкая железная кровать, стол, в углу был кран с раковиной. В войну он обычно тут и спал — ездить на Фалейку, в самый дальний район города, где жила его семья, удавалось редко. Да и то, что он почти всегда находился в госпитале, было для него удобнее. Теперь в ночное время госпиталь мог обходиться и без него, однако он чуть не каждый день оставался допоздна: лечить старые раны было ничуть не легче. Силы, к сожалению, убывали скорее, чем он думал. Расстаться с любимым делом он не мыслил ни в ближайшем, ни в дальнем времени.
Встав и умывшись, полковник спустился в операционную, где его уже ждал Евген Евгеныч, и осведомился о Сурниной. Услышав, что Сурнина все еще не появлялась, полковник задумался на минуту. Глаза его совсем утонули в громоздких складках век. Потом попросил рентгеновские снимки. Без Сурниной ему не хотелось лезть в большую берцовую кость чем-то симпатичного ему молодого человека. Ему казалось, прежние операции были не совсем удачны — кость срослась скверно. Хотелось, чтобы доктор Сурнина помогла ему разобраться в картине, для него далеко не ясной.
Он услышал, как сзади осторожно подошел Евген Евгеныч, его шаги он отличал от любых других. Остановился, затих. Значит, хочет что-то сказать.
— Я слушаю, — сказал он, раздражаясь.
— Товарищ полковник, разрешите мне сделать секвестротомию. Это ординарный случай.
Вишняков знал профессиональную нечуткость Евген Евгеныча, влился на него, про себя не раз обзывал тупицей, грозился (про себя же) выгнать и никогда больше не пускать его в операционную. Но после удачной операции, когда ему ассистировал Евген Евгеныч, а он был точный и послушный исполнитель, каких поискать, Вишняков забывал свои обиды и угрозы.
— Снимки! — кратко бросил он.
Закрепив снимок на стекле, Евген Евгеныч включил свет. Полковник узкими щелочками глаз поискал указку, ассистент без слов понял его и подал короткую тонкую палочку.
— Это видите? — ткнул он в стекло, не оборачиваясь к ассистенту. — Полость в костной мозоли. Значит, отходили секвестры. А это? Мертвая ткань, она ждет удаления. Так что же остается из того, из чего Сурнина собрала кость? Да, именно собрала! — Полковник задохнулся. — Мы лишаем человека ноги, которой он все же пользовался.
— А если не делать операции?
— Опять двадцать пять! Нет, Евген Евгеныч, в хирургическом мышлении, боюсь, вы навсегда останетесь дилетантом. Операция нужна. Сурнина это установила точно. Если мы не вычистим всю эту дрянь, воспаление костной ткани неизбежно. — Он опять стал тяжело дышать. — У этой молодой особы настоящее хирургическое мышление. Хотя… хотя руки могли быть поумнее. Росла, видать, без учителя.
— Спасовала, что ли? Я дозвонился до больницы и точно все передал.
— Догадки в нашем деле равносильны ошибочному приговору. — Полковник посмотрел еще три снимка в разной проекции, произнес, как неизбежное: — Вызывай Кедрова. Такое дело, Евген Евгеныч… Теперь отвечать придется нам. Нет хуже дела, чем переделывать.
