Мирон встал рядом с механиком и из-за его плеча видел, как паровоз уминал под себя путь, как летела навстречу земля вся в усталой августовской силе. Поспешно пролетали ближние к дороге деревни, медленно кружились по увалам дальние. Все это было так неожиданно красиво, что Мирон сразу и не вспомнил, где он мог видеть нечто подобное. Красиво работали машинист и его помощник, делавший все с какой-то необыкновенной легкостью. Слева то и дело звякала дверка топки — кочегар Воронов взмахивал и взмахивал лопатой.
Увидев, что корреспондент отошел к Умрихину, Андрей взмахом бровей приказал тому не отвлекаться, следить за давлением пара, а сам поманил к себе Мирона и заговорил, поглядывая то на Мирона, то на путь:
— Ты, Мирон, как я понимаю, не для прогулки к нам подсел, а углядеть у нас тут что-то. Так? А что ты углядишь? Что о нас можешь узнать? Вот если бы почувствовал за собой всю тяжесть, которую тащу я сам, а не паровоз, то, может, и возникли бы какие-то размышления. Но до этого надо дожить, поездить хотя бы годков пяток на моей, на правой стороне будки.
— Не могу я научиться всему, о чем приходится писать, — возразил Мирон. — Жизни не хватит. Мне надо понять…
— Добро, Мирон. Я тебе сейчас покажу, из-за чего у нас сыр-бор разгорелся. — Машинист отвернулся к окну. Стремительно, с веселым гулом катился состав, будто остановившаяся вдруг земля вновь раскрутилась. — Ты бывал в Зуях? Это узловая станция. Тут стоянка: проверка состава, экипировка. А поставлена она еще в прежние времена, когда паровозики были не ахти какие. А теперь тут зачем стоять? Вода есть, уголь есть, возьми только того и другого чуть поболе. Что касается вагонов, то их можно в Новограде разом осмотреть. — Андрей повернулся к окну, стал зорко вглядываться в пространство, летящее навстречу. — Что видишь, Сергей? — обратился он к Умрихину.
— Ничего не вижу.
— Куда нас примут? Как думаешь?
— Не угадаю.
Андрей обернулся к корреспонденту:
— Пропустить нас должны по главной. Договорено было. А не пропустят, не вытянем. Тогда со своим интересом и вернешься в редакцию.
— При всех случаях корреспондент остается с козырной картой.
— Хитер! А если я засыплюсь?
— Подумаю, как быть. — Мирон засмеялся.
— Досмеешься! Остановят в Зуях, ссажу… — Но тут Андрей прямо-таки сунулся в окно. — Сергей, что видишь?
— Сигнал открыт на главный путь… — ответил Умрихин не совсем уверенно. — Неслыханно-невиданно!
Поезд катил на полной скорости. Обвально летела навстречу станция. Паровоз вздрагивал на стрелках. Могучий гудок кричал отрывисто и тревожно: «Иду! Иду! Иду!» Не заметили, как пролетели сквозь станцию. Андрей отвалился от окошка.
— Не вышло? — усмехнулся ему в лицо Мирон.
— Что не вышло? — не понял машинист.
— Не вышло — ссадить.
— Считай, подфартило. Так вот. Теперь будет кривая и… подъем. Дурацкие препятствия, как назло. Думаю, ты поймешь. Тянуть со стоянки. Потом сбрасывай скорость, на кривую и на подъем, где выкладывайся. Но мы уже одолели первую ступеньку. Теперь плавно, но на скорости преодолеть кривую, и с ходу — подъем. Для меня, Мирон, сегодня есть и личный момент…
— Какой, Андрей?
— День рождения отца. А погиб он здесь, в тридцатом. Шел из Глазова, под уклон. Как раз на этой кривой были развинчены рельсы.
Вдруг Мирон почувствовал непривычную напряженность в руках, спине, шее Умрихина. Напрягся, затревожился и машинист.
— Жрет уголь, как домна. Не выйдем на подъем, — крикнул Умрихин, хватаясь то за одну, то за другую рукоятку.
— Встань к окну! — приказал машинист. Охватив взглядом приборный щит, тотчас заметил, что Умрихин перекачал воду, вода забросает цилиндры… и пропадет скорость! Обозлился страшно на себя: «Не доучил, не доучил…» Но тут же подумал: «Умрихин — точный парень, главное, весело работает. А перекачал воду… И на старуху бывает проруха».
— Не взять подъем! — крикнул Умрихин с отчаянием. — Буксуем!
— Перестань болтать! — озлился Андрей, бледнея. — Возьми лопату. Я продую котел. — Андрей закрыл регулятор.
Умрихин сдернул рубаху, остался в майке, но за лопату не взялся, а подмигнул Мирону:
— Давай, Игнатьич один не управится.
Мирон понял обстановку, тотчас сбросил офицерский китель.
— Иди! — махнул рукой Андрей.
Спустившись в угольную яму, где, как механизм, орудовал кочегар Илья Воронов, Мирон схватил совковую лопату. Было душно, светилась одна лампочка. Черно блестел уголь. Пахло серой. Мирон зачерпнул лопатой, бросил и не попал в топку — уголь разлетелся, с шумом ударяясь о железную обшивку. Второй раз лопату он бросил уже точнее: уголь пропал, как будто его слизнули. И так лопата за лопатой. Время исчезло, было только механическое движение рук. И пот на лице, на шее, на голове. Майка стала черной, прилипла к телу. От пыли резало в носу, в груди. Не было времени оглянуться на работающего рядом Воронова. «Вот об этом дать зарисовочку и назвать «Дорога в гору» было бы недурственно», — мелькнула мысль, но тотчас же погасла — Мирон закашлялся от угольной пыли.
