Ждал Надю и Кедров. Больше ждал, чем Вишняков. Ему все еще казалось, что с ногой разъяснится и операцию ему делать не будут. За те дни, что тут отирался, он почувствовал заметное улучшение. Просто натрудил ее в своем невоздержанном походе, без которого можно было бы пока обойтись. Думая так, он не брал в расчет подсознательную уверенность в том, что, доведись второй такой случай пройти приток реки, он не упустил бы его. И думал он еще о вине перед Надей: навязался со своей болячкой, мало, что ли, у нее своих забот? И то, что он поселился рядом с ней, она поймет как навязчивость. Может, уже узнала — в деревнях у новостей ходкие ноги, — узнала и навсегда отвернулась от него. Но при чем тут мой поступок, возражал, он себе, если она сразу все решила со свойственной ей определенностью и направила его в госпиталь, чтобы, как говорят, с глаз долой. Он ведь ее понимает. Если бы вдруг явились к ней все, кого она лечила, нет, хотя бы те, кто к ней был чуточку неравнодушен, это был бы солидный отряд. Так что он, Кедров, явно не оригинален. «Но приехал-то я один! — тут же возразил он сам себе. — И не мог не приехать. Не мог! Поймет ли она когда-нибудь это?»
Он успокаивался, убеждая себя в том, что она не должна, не обязана приезжать, да и приезжать-то, собственно, незачем, как вдруг ему представлялось, что она больна, у нее несчастье, люди, которые почему-то настроены против нее, сделали ей какую-то пакость. И снова им овладевала тревога за нее, и снова он хотел, чтобы она приехала.
Соседи по палате, наверно, из-за солидарности с ним сегодня не разбрелись. Кедрову было предписано лежать, и они приносили ему то закурить, то свежую газету, а то подсаживались рассказать какую-нибудь небылицу, убежденные в том, что их сосед испытывает страх перед неминучей операцией и его надо как-то отвлечь от горьких мыслей. А Кедрову было приятно почувствовать, что еще жив в них солдатский дух.
Под вечер, когда Дмитрий окончательно поверил, что операции не будет, в палату вбежала раскрасневшаяся Любушка, торопливо спросила, может ли он сам добраться до операционной или вызвать для него каталку.
— Доберусь! — Кедров улыбнулся, скрывая за этим вдруг вспыхнувшее в душе волнение, и стал собираться.
Его долго продержали на операционном столе. Старый тучный полковник с одышкой тягостно копался в его ноге. Кедров слышал хруст мышц под скальпелем, изнуряющий скрип металла о кость, какой-то треск, нет, скорее, хруп, чем треск, бормотанье хирурга сквозь тяжелые одышливые вздохи. Полковник пытался о чем-то говорить с Кедровым, но тут же забывал его выслушать, а то, не успев договорить вопроса, замолкал, чтобы перевести дыхание. Евген Евгеныч то и дело справлялся о пульсе, следил за давлением, а высокая сестра с задумчивыми глазами шприц за шприцем выцеживала в его ногу, и без того одеревеневшую. Между собой они говорили о какой-то молодой особе, причем Евген Евгеныч нет-нет да хулил ее, а хирург неожиданно резко обрывал ассистента. Кедров только потом догадался, что говорили они о Наде. Он видел, что все они измучились, измучился и он какой-то тяжелой, непроходящей усталостью. И когда его на каталке привезли в палату, он с трудом перебрался на свою кровать, упал, будто провалился в зыбкое моховое болото с железисто-кислым запахом перезревшей к зиме клюквы.
Он не спал всю ночь. С вечера ныла нога, а под утро он услышал за окном ранний щебет ласточек, когда же рассвело, увидел на тополе первый желтый листок. Листок был влажный от ночного тумана, ярко блестел, золотился и, как бы обмирая, тихо качался.
Ему показалось, что во сне он услышал голос Андрея. Тот распекал кого-то, энергично, убежденно, с выматывающей душу прицепливостью. Почему-то сразу же пришла догадка, что он распекает Надю, Дмитрий хотел крикнуть: «Оставь ее!» — и, открыв глаза, увидел у своей кровати Андрея.
— Ага, — произнес он. — Тепленький еще. И я тепленький. Не воняет от меня углем и мазутом?
Кедров не ответил ему и, трудно соображая, в свою очередь сам спросил, не кричал ли тут Андрей.
— Да ты что! — удивился Сурнин. — Сижу, как мышка. Тихо, шепоточком выставил твоих игрочков. Может, и превысил власть, но смертельно ненавижу эти дурацкие костяшки. — И сразу, без перехода, спросил: — Была?
Дмитрий не ответил.
— Не была, значит?
Дмитрий снова промолчал.
— Так… Ну, я ей по-братски…
Дмитрий приподнялся, лицо его стало жестким.
— Ты не тронь ее, Андрей. Прошу тебя. У нее там трудно. Не спрашивай, в точности я ничего не знаю, но атмосфера вокруг Нади мне не понравилась. Ее энергия у вялых людей вызывает раздражение.
Андрей махнул рукой:
— Забежал тебя проведать, а она опять между нами. Не переживай, воробей, навещу я ее.
— Нет, нет! — испугался Дмитрий. — Мы вместе.
— У тебя сказка долгая. Я заходил к врачу. Так что лежи.
Андрей встал, нахмуренный. Продольные морщины у рта так и чернеют — прорезались глубоко. Было в этом лице что-то суровое, непреклонное. Видно, он был глубоко обижен поведением сестры и всепрощением Дмитрия. А Кедров, чтобы смягчить разговор, заинтересовался его рейсом.
