– Но как… когда вы подружились? – Эйвена интересовала сейчас отнюдь не резервная копия памяти своих бывших стражей.
– Когда пытались вытащить тебя из твоих… кошмаров, – честно признался кузен. – После сражения… Помню, мы сидели тут, в гостиной, и советовались…
Жар от камина вдруг стал нестерпимым, и Эйвен машинально отодвинулся дальше, с величайшей осторожностью поставив чашку на стол.
Хорошо, что в комнате было полутемно.
– И к чему вы пришли? – спросил он наконец.
– Учитывая, каким образом тебя заставили сражаться, мы с Джеки согласились, что без фрейдистских методов не обойтись… Джон нам тут же прочитал лекцию…
– Ты знал? – голос у Эйвена чуть не сорвался. Волна ужаса вставала перед ним, как цунами.
– Эйви, я, конечно, был подростком, но ведь не идиотом же, – Николас пожал плечами.
Разговоры с Джоном Эйвен пусть и смутно, но помнил. Обычно в сумерках, где-то подальше от дома. Из всего этого осталось убеждение, что ничьей вины тут нет, а есть просто недосмотр человеческой природы… хотя Джон вовсе не считал это недосмотром… Впрочем, из Джона был тот еще моральный авторитет. Но Эйвену не приходило тогда в голову, что еще кто-то может быть посвящен в тайну, что вокруг него заговор молчания…
– И Джеки… – начал он. Правильная, рассудительная Джеки… Как и правильный, рассудительный Никки…
– Джеки успокаивала меня, – не глядя на кузена, ответил Николас. – Потому что я мог и убить кого-то. Аллена тоже можно понять… Жаль, что я не маг. Пришлось искать иной путь…
Аллен Эйвена сейчас не занимал. Пугающая картина стояла перед его внутренним взором. С тех далеких времен, когда он со всей очевидностью понял, что его обожание кузена не столь уж незамутненное, как ему казалось, умолчание стало для него первой директивой. Ни в коем случае не проявлять своей порицаемой привязанности, не дать повода для разрыва этой необходимой ему для жизни дружбы. Даже если для этого придется саму дружбу свести к общению рождественскими открытками… Лучше так, чем никак вообще. Эйвен защищал Никки от себя, как мог. Как защищал и дочь от сверхъестественного тем, что старался держаться от нее подальше… Оказалось, что в обоих случаях все было напрасно. Крушение неизбежно.
– Им не стоило… – с усилием выговорил он наконец, – втягивать в это тебя…
– Втягивать? – переспросил Николас. – Эйви, ты серьезно думаешь, что меня можно во что-то втянуть?.. Что исключительно по просьбе Джона я на год отложил поступление в колледж, чтобы читать тебе на ночь Жюля Верна, когда у тебя была бессонница?
– Но… – Эйвен смотрел на него удивленными, недоверчивыми глазами, боясь не то, что делать выводы, а и просто думать. – Ведь ты же не…
Он никогда толком не знал, как же относится к нему Никки. Роль «психа в своем поколении» не слишком располагает к искренности окружающих, заботливо мирящихся со странностями родственников. Когда не можешь рассчитывать на большее, привыкаешь и к тому, что есть. Эйвен слишком долго учился контролировать свое мышление, безжалостной цензурой вычеркивая все «лишнее».
– Мне только было интересно, – сказал Николас, – почему ты пошел к нему? Почему не ко мне?.. Потом я перестал себя спрашивать. Доверие и желание настолько субъективны…
– Да не в этом ведь дело! – Эйвен вскочил, чуть не перевернув стол, и замер, ошарашенный собственным порывом. – Ну не в этом же! Как я мог сказать тебе… проще было умереть, честное слово.
– Почему? Не помню, чтобы я был когда-либо ревнителем пуританской морали...
– Да потому! Потому, что в те года в нашем кругу не принято было любить других мальчишек! А уж родственников так тем более! Твоя мать утопила бы меня в ближайшем пруду!
– Так и спрашивал бы меня, а не ее!
– Да? А ты бы не утопил меня в том же пруду?
– Нет. Живьем ты нравишься мне больше… Кроме тех моментов, когда тебя в самом деле хочется придушить.
– Это был слишком большой риск, – глухо сказал Эйвен, не замечая, как ногти впиваются в собственные ладони. – А тот… тот прочел мои мысли, наверное… ненавижу! – отлетевший к стене стол зазвенел осколками разбившейся посуды. – Я не хотел замарать и тебя… – шепотом закончил он. И поднял наконец глаза. – А ты что подумал?
– Лучше тебе не знать… – Николас тоже поднялся. – Это не делает мне чести. Ревность, знаешь ли, плохой толкователь…
Эйвен просто молча обнял его, уткнувшись лбом в плечо. Предел мечтаний, не изменившийся лет с двенадцати. Недоступное блаженство. Вся темнота, включая и ту, тридцать лет назад, отступала перед этим теплом. Судорожный вздох отозвался дрожью, и Николас крепче прижал его к себе, тоже совершенно по-детски целуя волосы на макушке. Можно вырасти – повзрослеть куда сложнее… когда нет возможности тратить нежность, и заботу, и ласку, и любовь наконец… Только хранить. Чужим не отдашь того, что им не принадлежит, даже если захочешь. А никто из них не хотел. Эта часть души неприкосновенно и мучительно просто ждала, без надежды, без отчаяния. И теперь оглушала.
– Пошли, – мягко сказал Николас, увлекая Эйвена за собой.
– Но Саманта… – вдруг вспомнил тот, виновато оглядываясь.
