Артемьеву страшно не хотелось тащиться в такой долгий объезд, однако он чувствовал, что брат и сестра предупреждают не просто так.
Уже в Нижнем Новгороде Артемьев узнал, что железная дорога Арзамас – Москва перерезана антоновцами. Если бы он не послушал Гедеона и Анюту, в самом деле погиб бы. А так просто слег в Нижнем со страшным обострением язвы.
Осталось добавить еще, что мощи Саровского Святого под стеклом пролежали недолго. Весной и летом 1921 года ВЦИК и СНК стали получать десятки коллективных писем и заявлений от крестьян Поволжья, требовавших прекратить глумление над святыми останками преподобного старца, которые по указанию властей держали без покровов, под стеклом, для всеобщего обозрения. Например, жители села Федотова Ардатовского уезда уверяли: страшная засуха (впоследствии вызвавшая голод в Поволжье) произошла оттого, что святые мощи ежедневно подвергаются поруганию. В результате 16 августа 1921 года темниковские власти были вынуждены мощи закрыть: привести их в прежний благопристойный вид.
Артемьев надеялся, что в душах этих самых «властей» еще пылал тот ужас, который он, он сам вселил в них, – тем более что антоновское восстание в то время набирало полную силу.
Черное небо без звезд, тьма без городских огней, слабый сиреневый свет редких светофоров на путях – такой запомнил Ромашов Москву в ту последнюю ночь, когда подразделения 2-й дивизии народного ополчения покидали столицу.
К вечеру следующего дня эшелон медленно подошел к какой-то станции. Только что закончился налет немецкой авиации. На путях торчали остатки разбомбленных эшелонов, пути были разворочены. Пахло гарью, клубился дым. Солдаты, сопровождавшие ополченцев, затаскивали на крыши вагонов спаренные зенитные пулеметы. Не скоро тронулись в путь. Еще какая-то станция, и другая, третья… Опять долгая остановка. Все пути заняты эшелонами. Войска, танки, пушки, полевые кухни, автобусы с большими красными крестами. А вот длинный сборный состав медленно продвигается навстречу, по соседнему пути, на восток. Открытые платформы. На них стоят густо смазанные коричневым солидолом токарные и фрезерные станки, кузнечные молоты. Эвакуация заводов и фабрик!
А это что такое? Медленно приближаются три зеленых тюремных вагона. У окон с железными решетками сгрудились серо-зеленые мундиры. Пленные гитлеровцы! Разглядывают в упор ополченцев, а те – их. Краснощекие, упитанные пленники недобро усмехались, глядя на странную, разношерстную публику, мало похожую на солдат…
В первые дни войны в Ставке Верховного Главнокомандования предполагалось создать две-три армии ополченцев для непосредственной обороны столицы. В течение двух месяцев обучаясь военному делу, они должны были также участвовать и в строительстве оборонительных рубежей вокруг Москвы.
Сначала в ряды ополченцев записывались охотно, повинуясь патриотическому долгу. Интеллигенцию вели вдохновенные воспоминания о знаменитом ополчении Козьмы Минина, некогда спасшем Россию, и о формированиях 1812 года, совместно с регулярной армией успешно гнавших французов. Да и вообще население страны находилось под сильным влиянием безответственной предвоенной пропаганды, смысл которой состоял в том, что СССР шапками закидает любого врага, будет бить его малой кровью и на чужой территории. Никто и представить себе не мог, как повернутся события. Рабочие Москвы и Подмосковья, эти вчерашние крестьяне, жившие очень небогато, даже обрадовались возможности пойти в ополчение на казенный счет и обеспечив семьям кое-какие льготы. В райвоенкоматах им разъясняли, что воевать ополченцы вообще не будут. Им придется заниматься строительством оборонительных рубежей, охраной военных объектов, ловлей диверсантов (это казалось особенно заманчивым, интересным, почетным). Ополченцы были убеждены, что данное обещание гарантированно освобождает их от призыва в действующую армию.
Однако реальность развеяла вольные или невольные иллюзии. Очень скоро дивизии ополчения были официально включены в состав кадровых войск Красной армии, что означало суровую необходимость вступать в бои вместе с регулярными подразделениями.
