Именно в это время Ромашов и такие «запозднившиеся» призывники и попали в ополчение. Им отчасти повезло: теперь, приписанные к регулярным частям (2-я дивизия вошла в состав 19-й армии), они получали настоящее оружие и обмундирование. «Ветераны» рассказывали новичкам о том, что сначала для ополченцев использовались оружие и имущество добровольных оборонных организаций вроде Осоавиахима[42], то, что имелось у охраны различных предприятий и наркоматов, учебное оружие военных кабинетов школ, вузов и техникумов. Порою это были поистине музейные редкости. Одна из артиллерийских баз, находившаяся на станции Лосиноостровская Ярославской железной дороги, снабжала оружием двенадцать дивизий народного ополчения. База располагала немалым запасом иностранного стрелкового оружия, которое было захвачено в годы Мировой войны, во время борьбы с интервенцией и басмачеством, в ходе военных конфликтов на озере Хасан и в районе реки Халхин-Гол, в процессе действий Красной армии по воссоединению Западной Украины и Западной Белоруссии, присоединения Бессарабии и Северной Буковины в 1939 году, а также во время советско-финляндской войны. «Антикварные» винтовки Маузера и Манлихера были отнюдь не редкостью в руках ополченцев!
Многие «ветераны» до сих пор носили старое обмундирование и поношенную обувь. А кое-кому достались гимнастерки и пилотки темно-серого, почти черного цвета, такого же цвета бриджи, черные обмотки и башмаки. Поговаривали, что это добро сохранилось еще со времен царской армии.
Новобранцы же получали стандартное обмундирование и винтовки Токарева. Однако, как и прежде, времени на обучение ополченцев не хватало, так что им приходилось почти без подготовки вступать в бои, неся при этом серьезные потери. И, несмотря на мужество, стойкость и самоотверженность, им очень недоставало элементарных военных навыков. Новоиспеченные дивизии были заведомо обречены на значительно большие потери, чем кадровые части. Выбирать командованию не приходилось: в бой отправляли всех, кто оказывался под рукой.
К тому времени, как 2-я дивизия народного ополчения в составе 19-й армии прибыла к линии фронта, фашисты заняли долину реки Вержи, железнодорожную станцию Дорогобуж и город Сафоново. Требовалось задержать противника на этом рубеже хотя бы до утра 9 октября, чтобы успеть отойти на реку Вязьму и занять там оборону. Однако корпуса 3-й и 4-й танковых армий врага охватили Вязьму с севера и северо-востока, плотно закрыв все пути из этого района на северо-восток, на восток и юго-восток. Таким образом, 19-я армия не могла прорвать плотное кольцо окружавших ее неприятельских войск. Авангардные колонны армии, а потом и ее главные силы наткнулись на сильное сопротивление неприятеля, понесли большие потери, и колонны распались. Соединения и части 19-й армии вели безуспешные бои, пытаясь прорвать кольцо окружения и вырваться в сторону Гжатска. Их действия с запада прикрывала 2-я дивизия народного ополчения.
Ромашова ранили в первом же бою. Он не сомневался, что это непременно произойдет, и даже ждал этого. Ему необходимо было получить ранение, чтобы отправиться в тыл – в тыловой госпиталь. Там он мог обладать куда большей свободой действий и, рано или поздно, добраться до Горького – в котором, как он узнал из письма верной Люси, остановилась, не доехав до Куйбышева, Тамара Морозова с Сашей. Во что бы то ни стало ему нужно разыскать тех, кого ищет и кого непременно должен найти.
На сборном пункте ополчения, а потом в эшелоне и по пути их очень строго охраняли, и даже попытаться сбежать было опасно. Ромашов слишком хорошо помнил случай, происшедший с двумя ополченцами, Гавриловым и Опенкиным, которые решили «опоздать» к отправлению эшелона. Перед этим они, не слишком скрываясь, свернули самокрутки из тех памяток, которые находились в их «пистонах»[43], покурили, тихо переговариваясь, а потом, несмотря на запрет взводного, отправились в ближнюю деревню – якобы купить самосаду. Эшелон ушел, а эти двое не вернулись. Видимо, они попали в ряды ополченцев не своей волей – так же, впрочем, как Ромашов, – или просто поняли, что совершили ошибку, что война – не их дело, вот и решили дезертировать. Ромашов не знал, как и где их задержали, однако на следующей стоянке весь личный состав был по тревоге построен, под охраной привели Гаврилова и Опенкина. Они сами выкопали себе могилы, а потом их расстреляли ополченцы, вызванные командиром из рядов наудачу.
Ромашов оказался в их числе. Ему было не впервой убивать людей, поэтому и после расстрела он остался совершенно спокоен. Что его поразило, так это то, насколько резко изменилось к нему и другим его невольным сотоварищам по расстрельной команде отношение со стороны остальных ополченцев. Их сторонились, избегали, их стали побаиваться, и это – с точки зрения логики – казалось Ромашову большой дурью.
