Ромашову показалось, что он уже знал эту премудрость раньше. Ну конечно, знал… Тогда, в 1918 году, после разгрома «гнезда оккультистов-контрреволюционеров» в Сокольниках (так это называлось в газетах), Артемьев отправил его в детский дом. Гроза лежал в госпитале под охраной, Лиза находилась в психиатрической лечебнице, а Ромашов жил в детском доме, тоже под охраной. Там было люто голодно, особенно по сравнению с привольной жизнью в доме Трапезникова, и там Ромашова научили правильно есть горбушки. Сначала выгрызть мякиш и только потом браться за корку. Другое дело, что горбушки за весь месяц попались ему только раза два или три: за них дрались, как за сокровища, били друг друга смертным боем. Через месяц Ромашов возненавидел детдом, ударил своего охранника по голове, оглушил, сбежал – и пришел к Артемьеву с требованием взять его в ЧК на работу, позволить ему быть не учеником, а мастером, как ему было обещано раньше и чем Артемьев его, собственно, и подкупил в свое время. Это должно было вознаградить Пейвэ Меца за то, что именно он, а не кто-то другой помогал Артемьеву спасти Ленина 30 августа 1918 года на заводе Михельсона, а на другой день принял участие в уничтожении пресловутого «гнезда оккультистов-контрреволюционеров».
Это было его родное гнездо, его дом родной, а Пейвэ Мец, Ромашов, его уничтожил. И теперь ждал за это награды!
– Мастером? – переспросил Артемьев с уничтожающим выражением, глядя на него сверху вниз. – Ну, мастером тебе никогда не стать, но в подмастерья возьму, так и быть.
С тех пор Ромашов некоторое время работал в Спецотделе (иногда его называли Спецлабораторией) ГПУ; потом Артемьев, разочаровавшись в его способностях, вернее, убедившись в их полном отсутствии, вышвырнул его к оперативникам, но ни там, ни там голодать и беречь каждый кусочек хлеба не приходилось, вот и подзабылись прежние навыки и умение правильно есть хлебные горбушки.
– Ты что, сирота? В детдоме рос? – спросил Ромашов, надеясь за разговором отвлечься от желания проглотить весь хлеб одним разом.
Незнакомец слабо ухмыльнулся, тщательно жуя:
– Верно, я сирота, однако рос у тетушки под крылышком, в детдомах не живал, и что тетка, что жизнь меня баловали. А потом баловать перестали, тогда я всему научился… опять-таки жизнь и научила!
– Сидел, что ли? – догадался Ромашов.
Черные, очень густые брови его собеседника напряженно сошлись:
– Было дело. Нет, ты не думай, я не ка-эр[45] какой-нибудь, я просто удачливый гешефтмахер, как меня тетушка называла.
– Видать, был ты не очень удачливый, если попался! – хмыкнул Ромашов.
– Нет, очень! – упрямо сказал незнакомец. – Кабы не написал на меня донос один гад, я бы нипочем не попался. Взяли в тридцать седьмом, в конце лета, а в начале нынешнего июня освободили. Денег ни копейки, еле-еле до Москвы добрался… А хотел ехать в Горький, я оттуда родом. Но тут война. Меня на улице взяли в облаву во время комендантского часа. Или, говорят, сразу шлепнем по закону военного времени, или иди служить. Мой год призывной, я с девятьсот третьего.
«Как Гроза», – привычно подумал Ромашов, ощутив прилив привычной неприязни к любому человеку, хоть чем-то напоминавшему о старинном враге, но тут же у него словно бы что-то вспыхнуло в голове: «Он собрался в родной город Горький? Он из Горького?!»
– Так ты тоже из Горького? – спросил настороженно.
– Тоже? – вскинул брови удивленный незнакомец. – И ты? Земляки, что ли?
– Нет, я москвич. Но мне очень нужно в Горький, – ответил Ромашов. – Очень нужно!
– Очень нужно… – повторил незнакомец. – Что, дела? Или повидать кого-то охота?
Ромашов кивнул:
– Повидать. И дела.
– Вот и мне повидать, – глухо сказал этот человек. – Есть там одна такая… Ольга Зимина… очень мне охота ее повидать!
Ромашов нахмурился. Он совершенно точно никогда не знал никакой Ольги Зиминой из Горького, слыхом о ней не слыхал, однако при звуке этого имени вдруг холодно стало шее, словно повеяло на нее ледяным ветром… не то страха, не то вещего предчувствия, Ромашов не понимал.
Это внезапное ощущение изрядно его обессилило, пришлось даже снова откинуться на землю, превозмогая слабость и головокружение.
– Эх, два мы идиота! – всполошенно воскликнул сосед. – Сидим тут, как бабы на завалинке, оба кровью истекаем, нет же, разболтались! Давай вставай, пошли!
Он поднялся, опираясь на винтовку, довольно легко выбрался из канавки и двинулся вперед.
Ромашов попытался последовать за ним, но вдруг почувствовал, что силы его совершенно иссякли. И хлеб не помог! Руки и ноги дрожали, тошнота подкатывала под горло, словно перед обмороком. Вылезти из этой не слишком глубокой канавы казалось чем-то невероятным, а уж идти дальше…
