Да, незнакомец прав. Ромашов истек кровью, обманутый этим обманчивым покоем. У него нет сил… ни на что нет сил. Он попытался вызвать в себе уверенность, которой обладал еще перед боем: уверенность в том, что рано или поздно восторжествует над своими врагами, насладится местью, вернет себе все, что потерял, – однако ничего не получилось. Уверенность вытекла вместе с кровью! А может быть, ее забрал этот незнакомец… дал ему кусок хлеба, а вместо этого присвоил остатки сил Ромашова.
Да, помнится, что-то такое рассказывала Нюша, Лизина нянька, – еще там, в Сокольниках… якобы какая-то барыня, у которой она служила в молодые годы, таким образом забирала красоту у девушек. Им подарочек, а себе – красоту. И у нее красоту забрала! Правда, Пейвэ слушал ее вполуха: влюбленно глазел на Лизу, ну а она, как всегда, смотрела только на Грозу…
Эти два лица внезапно возникли перед Ромашовым: Лиза смотрела с выражением печали и прощания, Гроза – с холодным презрением и вместе с тем – торжествующе.
Ага, понятно, он радуется, что Ромашов умирает…
Умирает?
Неужели?..
– Эй, ты что, помираешь, что ли? – раздался рядом озабоченный голос. – А ну, кончай это дело! Не спи, болван, не спи! Просыпайся! Вставай! Ну?
Ромашов открыл глаза, однако лица, любимое и ненавистное, еще несколько секунд маячили перед ним, постепенно бледнея, теряя четкость очертаний, пока не растворились в воздухе. Вместо них мелькнула на мгновение страшненькая, но такая дорогая и близкая Ромашову мордашка Люси Абрамец, но вот исчезла и она, а вместо нее появилась чья-то перемазанная грязью и кровью физиономия – черноглазая, с тяжелыми веками, небритая, с глубокими морщинами, залегшими от крыльев носа к мягкому, безвольному подбородку.
Физиономия маячила перед глазами Ромашова и кричала:
– Вставай! Опирайся на меня! И на винтарь опирайся! Пошли, дурак! Пошли, а то подохнешь!
Каким-то образом физиономия помогла Ромашову подняться и поддерживала его до тех пор, пока он не перестал качаться из стороны в сторону и в глазах не прояснилось настолько, что он разглядел: это вовсе не отдельная физиономия – это тот человек, который прятался вместе с ним в канаве, который дал ему хлеба, а теперь принуждает идти.
Куда? Ах да, в полковой медпункт, чтобы их обоих перевязали. Но зачем этому человеку возиться с полуживым Ромашовым?
– Давай так, – сказал в эту минуту незнакомец. – Я тебя дотащу до медпункта, а ты, если начнется какой-то допрос, что да как оно было да почему, скажешь: Андреянова, дескать, ранили, когда он обернулся, чтобы ко мне санитаров позвать.
– Кого ранили? – тупо, едва слышно выговорил Ромашов. – Какого Андреянова? Это кто?
Черные глаза вспыхнули усмешкой:
– Это я. Фамилия моя – Андреянов. Зовут Толик. Анатолий, значит. Анатолий Николаевич! А тебя как звать-величать? – Но тотчас же он, не дожидаясь ответа, подтолкнул Ромашова: – Не стой! Шевели сапогами! Шевели, а то рухнешь, и тогда я тебя уже не подниму! Точно сдохнешь.
– А кто тогда расскажет, как тебя ранили? – едва шевеля губами, выдавил Ромашов.
– Да уж отоврусь как-нибудь, – неловко пожал плечами Андреянов и сморщился от боли. – Не впервой! Ну, ты идешь?
– Иду, – прошелестел Ромашов.
И они пошли.
Через несколько нетвердых, почти мучительных шагов Андреянов снова спросил:
– Как твоя фамилия? Как зовут?
– Ромашов. Павел… То есть Петр.
– Так Павел или Петр? – слабо хохотнул Андреянов.
Ромашов был слишком занят тем, чтобы «шевелить сапогами» и при этом не падать, поэтому не ответил.
– Да и правда что, – покладисто пробормотал его спутник. – Какая, к шутам, разница? Тот святой и этот святой. Ты сам-то хоть не святой?
Говорить у Ромашова не было сил, головой качнуть боялся, чтобы не упасть даже от такого легкого, неверного движения. Промолчал.
– Молчание – знак согласия, – сказал Андреянов.
Ромашов снова промолчал. Спорить не было сил, да и с чем было спорить-то?..
Поездка Артемьева в Саров и его необъяснимое, слишком долгое отсутствие (обратно он возвращался через Нижний Новгород, потому что прежняя дорога была отрезана антоновцами; в Нижнем заболел и вынужден был оставаться там, пока не смог продолжить путь) привели к тому, что он был смещен с должности начальника Спецотдела и 28 января 1921 года заменен Глебом Ивановичем Бокием.
Тогда наркомом внутренних дел был Дзержинский – сохраняя при этом пост председателя ВЧК. Старый друг Артемьева, он, однако, не мог поступить против своих принципов, главнейшим из которых была жесточайшая дисциплина. На Дзержинского имели колоссальное влияние Бехтерев и Барченко, которых поддерживал Яков Блюмкин, бывший эсер, известный как убийца немецкого посла Мирбаха, вскоре ставший одним из ведущих сотрудников иностранного отдела ВЧК… Все трое были друзьями Глеба Ивановича Бокия и считали его личностью незаурядной.
