У меня волосы встали дыбом.
– Я так и знал, – сказал я. – Я так и знал. Я к нему даже не подойду.
– Придется. Ты будешь жить с ним в одной комнате.
– Что?!
– Спален на всех не хватает. Я живу в одной комнате с Маркусом, и папа сказал, что поскольку вы с Филипом одного возраста…
Я пошел от него прочь. Я прошагал по платформе, подошел к папе и объявил твердо, как только мог:
– Папа, я не хочу жить в одной комнате ни с кем, кроме Уильяма. Не можешь ли ты устроить так, чтобы…
– В карету, Адриан, – коротко сказал папа. – Семейные дела на платформе не обсуждают.
В карете я опять попробовал гнуть свое.
– Папа, я не против жить в одной комнате с Уильямом, но я не хочу жить с…
– Ты сделаешь так, как тебе велят, – сказал он резким, твердым голосом, каким никогда прежде со мной не разговаривал, – и точка!
Я замолчал. Я смотрел на него, мои щеки горели, и я подумал в отчаянии: мы ему больше не нужны. Ему нужны другие дети. И когда карета покатила к Алленгейту, слезы неожиданно защипали мне глаза.
Нас вышла встречать мама, она обняла меня так же тепло, как и всегда. Она выглядела совсем как раньше и была так спокойна, что я обнимал ее немного дольше, чем раньше. Когда я наконец ее отпустил и повернулся к открытой двери, я увидел две пары голубых глаз, с любопытством меня разглядывающих.
– Дорогой Адриан, – сказала мама, – познакомься: это Хью, а это Жанна. Хью семь лет, а Жанне пять.
Я холодно на них посмотрел. Маленькая девочка повернулась и в смущении убежала в холл, а мальчик улыбнулся мне. У него была очень приятная улыбка, открытая и искренняя. Золотистые волосы и голубые глаза придавали ему очень невинный вид.
– Ну же, Адриан, – сказал папа. – Где же твои манеры?
Щеки мои опять запылали.
– Привет, – сказал я мальчику.
– Здравствуй, – вежливо ответил Хью и протянул руку.
Помедлив, я пожал ее и отвернулся.
– Как поживаешь, дорогая мама? – четко произнес я. – Спасибо за чудесные открытки из Швейцарии.
– Они тебе понравились? Там так красиво, в следующий раз тебе тоже надо будет поехать и увидеть все своими глазами. – Она взяла меня за руку и крепко ее сжала. – Пойдем, ты познакомишься с Маркусом и Марианой.
Маркус уже стоял в холле. Он был высокий, крепко сбитый, у него была ободряющая, дружелюбная улыбка.
– Привет, Адриан, – сказал он и тоже протянул мне руку. – Уильям много о тебе рассказывал. Так приятно наконец тебя увидеть.
Его глаза, светло-голубые, как и у Хью, были чисты, искренни и спокойны. Но почему-то я не мог им доверять. На секунду я представил себе, что меня забрали от мамы и из Алленгейта и отправили жить среди чужих; мне пришло в голову, что я не испытывал бы никаких дружеских чувств к новым людям. Я подумал: они притворяются. Они ненавидят нас так же, как мы ненавидим их. На самом деле они не хотят с нами дружить.
Мы пошли в гостиную. На подоконнике в классической позе сидела самая красивая девочка, какую я когда-либо видел. У нее были темные, красиво уложенные волосы, розово-белая кожа и все те же светло-голубые глаза.
Я подумал: как странно, что у них у всех эти ужасные глаза, и неожиданно вспомнил Брайтон, женщину в платье кричащих цветов, ее ледяной взгляд.
– Привет, – сказала Мариана, расправляя складки своего изящного белого платья, и осмотрела меня с головы до ног, взмахнув длинными темными ресницами.
Я переминался с ноги на ногу, потрясенный ее женственностью, и обрадовался, когда Хью весело спросил:
– А ты видел на дороге автомобили, Уильям?
– Только один.
– Как здорово! Мариана, надо было поехать с ними на станцию, как папа предлагал, и мы бы тогда тоже увидели автомобиль!
– Мне не нравятся автомобили, – сообщила Мариана.
Мама сказала:
– Жанна! Не стесняйся, дорогая, пойди поздоровайся с Адрианом!
Но малышка, стоявшая за диваном, только спрятала лицо в мамины юбки и не посмотрела на меня.
– Позвони к чаю, пожалуйста, Роза, – попросил папа, входя в комнату. – Маркус, а где Филип?
Наступило неловкое молчание.
– Не знаю, папа, – ответил Маркус.
Было так странно слышать, что какой-то незнакомец, обращаясь к моему отцу, называет его «папой». Мне это не понравилось. Я разозлился.
– Ну, – коротко заметил папа, – если Филип не хочет чаю – это его дело, пусть ходит голодный. Ты голоден, Адриан?
– Да, – сказал я. – Очень.
Должно быть, это прозвучало воинственно, что на меня совсем не похоже, но папа только улыбнулся мне и предложил пойти помыть руки, пока горничная Финч принесет чай.
Я убежал, но, вместо того чтобы отправиться вниз мыть руки, пробежал по холлу и помчался наверх в свою комнату.
Где-то плакал младенец. Я состроил гримасу и, вне себя оттого, что мой собственный дом наводнило целое племя нежеланных чужаков, распахнул дверь своей комнаты с такой силой и треском, что она чуть не слетела с петель, и вошел, все еще дрожа от негодования, в свое убежище.
