Моя шахта, думал я, моя шахта. Мое дело. Работа всей моей жизни.
– «Нижеследующим завещаю…»
Винсент остановился.
Наступила полная тишина. И вот:
– «…моему сыну Филипу Касталлаку», – сказал Майкл Винсент и посмотрел мне прямо в глаза.
Почему Ричард и старый король никогда не ладили? Их характеры во многом были схожи…
Ричарда короновали третьего сентября 1189 года в Вестминстерском аббатстве… Ему не терпелось пуститься в увлекательное приключение: Крестовый поход. Еще до коронации он приказал осмотреть корабли.
– «…В пожизненный траст, – продолжал Винсент, все еще глядя на меня, – а после его смерти…»
Он сказал что-то о том, что после моей смерти имение отойдет моему сыну, а если у меня не будет сыновей, то либо Джонасу, либо Джан-Иву, в зависимости от того, кого я укажу в завещании. Но я его не слышал. Я не слышал ничего. Я слышал только его голос: «Моему сыну Филипу Касталлаку». У меня голова кружилась от этих юридических формулировок, мозг отказывался их понимать, даже не пытался понять, только пытался принять, что оно было мое, в траст, но все равно мое, пожизненно мое, пока я дышу, пока буду просыпаться по утрам и смотреть на корнуолльские пустоши. Все наследство Касталлаков, очищенное от долгов и налогов, каждый кирпичик Пенмаррика, каждый квадратный дюйм земли внутри стен, каждая галерея шахты Сеннен-Гарт. Фермы арендаторов, ряды домиков в Сент-Джасте, черные утесы, золотистый песок. Рододендроны, гортензии и азалии, вереск, ежевика и утесник. Вся земля, известная под названием Пенмаррик в приходе Сент-Джаст в графстве Корнуолл.
Он все оставил мне.
Я его проклинал, оскорблял, угрожал ему, но теперь все выглядело так, словно я и слова не произнес. Давным-давно я вышел из его дома, посмеявшись над его деньгами и над всем, что он для меня сделал, и вот выходило, будто все наши прошлые ссоры не имели значения. Я думал, что он ненавидит меня так же, как я ненавижу его, но теперь получалось, будто ненависти никогда не существовало, что наша вражда была иллюзией, созданной и подкармливаемой шахтой, и ничем иным.
И вот он оставил мне шахту. И деньги, чтобы поддерживать в ней жизнь. Он все оставил мне, но мне вдруг не захотелось ничего, потому что для меня этот подарок был ужасен, я чувствовал себя так, словно пал ниц, исхлестанный невидимым шомполом. Мне хотелось поворотить время вспять, сбежать, вскинуть руки и защититься, убежать и спрятаться, уползти в безопасное место… Но пути назад не было. Бежать было некуда, перевернуть страницы прошлого – невозможно. Все свои ошибки я уже совершил, и теперь, когда отец умер, ничто не могло их исправить. Он оставил мне шахту и деньги, и теперь мне надо было с ними жить. Мне надо было ужинать в столовой Пенмаррика и слышать свой голос, произносящий: «Если ты закроешь шахту, я тебя разорю»; сдавать чеки в банк и слышать свой голос, выкрикивающий: «Ты никогда не давал мне и пенни из своих чертовых денег!»; каждый день спускаться в шахту и выслушивать, как мои воспоминания вопят: «Ты никогда меня не понимал! Никогда даже не пытался понять! Ты ничего для меня не сделал!» Так много ужасных воспоминаний; и мне надо было с ними со всеми жить.
Я поднялся. Присутствующие посмотрели на меня. Винсент читал абзац, в котором отец назначал Адриана душеприказчиком по своим литературным произведениям, но, когда я встал, он остановился. Я взглянул на сестер. Мариана была хорошо одета, красива, ее голубые глаза были холодны как лед; Жанна была бледна, ее лицо было искажено от горя; Элизабет была холодна, враждебна. Я перевел взгляд на Парришей: на Уильяма, громоздкого и неряшливого, чей веселый рот сейчас не улыбался, на Адриана, высокого и угловатого, – лицо его было омрачено чувством, которого я не мог понять. Я вгляделся в Элис, увидел презрение к себе на ее лице с крепко сжатыми губами, а потом задержал взгляд на священнике. Он все знал. Его лицо было непроницаемым, но все же полным осознания того, что именно будет значить для меня завещание. Он знал. В лице Джан-Ива тоже было знание, не знание священника, а знание намного более горькое, и тогда я понял, что ему всегда был известен текст завещания. Именно завещание привело его на ферму Рослин, оно заставило его втереться в доверие к матери и тем самым ко мне, завещание заставило его принимать участие в моих планах. Он сбросил со счетов шанс получить наследство от отца, но зондировал почву на предмет получения наследства каким-нибудь иным образом; он строил планы на будущее, пытаясь оказаться на правильной стороне, когда отец умрет.
