Я стоял и смотрел на всех них и понимал, что они так же далеки от меня, как и я от них. Никому из них не было до меня дела. Да и почему бы им должно быть до меня дело? Ведь и мне нет до них дела. Меня интересовали только мать и шахта.
Я вышел из комнаты. Никто ничего не сказал. Никто меня не остановил. Я выскользнул из дома, побрел по дороге, направился через скалы к шахте, но и на шахте мне не было утешения, не было покоя – только темная загадка главного ствола и отвратительный выброс воздуха из печи, и в конце концов я двинулся дальше, в Сент-Джаст, к Морве, вверх по холмам, к пустоши, к Чуну. Я шел и шел. Я ничего не замечал, ничего не чувствовал. Я даже не знал, куда иду. Добравшись до замка, я чуть было не спустился по холму к ферме, но понял, что еще слишком рано, что я еще не могу решиться сказать ей. Знание было слишком постыдным. Мне хотелось поговорить об этом, попробовать снять с души ужасный груз, но поговорить было не с кем, кругом не было ничего, кроме широко расстилающейся пустоши, редких порывов ветра с дождем и видневшегося далеко на горизонте разрушенного моторного цеха шахты Динг-Донг.
Я пошел к Зиллану.
После того как рассеялась толпа, собравшаяся в церкви на похороны, деревня стихла. На улице никого не было. Я вошел в опустевший церковный двор, там было покойно. Могила отца была засыпана цветами, и когда я шел по дорожке, их аромат плыл мне навстречу. Легкий ветерок шевелил головки экзотических цветков, и, глядя на них, я вспомнил, что от меня здесь нет ни одного венка. Мать послала цветы от моего имени, но оплатила их сама. Я же не вложил ни одного пенни собственных денег, чтобы организовать отцу достойные похороны. Ни пенни.
Я сказал себе, что бесполезно жалеть о том, чего не сделал. Какая разница? Отец не мог увидеть эти цветы, не мог узнать, кто прислал венки, а кто – нет. И сожалеть теперь, мучиться желанием положить еще цветов на могилу, и без того засыпанную ими, было не только нелепостью, но и непростительной сентиментальностью.
И все же…
Я стоял у церковной стены. Я больше не мог думать; я только увидел скопления одичавших маргариток, все еще цветущих под защитой старых камней, и стал, наклонившись к ним, обрывать стебельки ближе к корню. Я не спешил. Я просто одну за другой срывал маргаритки, пока глаза мои вдруг не ослепли и я не перестал видеть.
Легкие цветы выпали у меня из рук. Земля под ногами была усыпана их лепестками, но я различал только белое расплывчатое пятно и, внезапно закрыв глаза ладонями, оперся о стену и заплакал, как не плакал с тех давних пор, когда был ребенком, в те времена, о которых старался забыть.
Плакал я долго. Лучше я себя потом не почувствовал, просто ощущал опустошение и скорбь. Я сел на землю спиной к стене и уставился на утопающий в венках могильный холм, но думать было не о чем; поздно было желать, чтобы прошлое сложилось по-другому, и хотя я пытался молиться, но не мог, веры у меня не было. Я все сидел и сидел на погосте. Я потерял счет времени. А когда заметил, что тени удлиняются, то услышал отдаленный стук кладбищенских ворот и понял, что больше не один.
Я ждал. Я услышал его шаги по дорожке, увидел его темный костюм, чернеющий на фоне серых могильных камней. Я видел, как он подошел к могиле отца, закрыл в молитве глаза, а когда открыл их, то обнаружил, что я за ним наблюдаю, сидя спиной к старинным камням среди старинных заброшенных могил.
Мы долго смотрели друг на друга, он и я, Адриан Парриш и Филип Касталлак, а между нами простиралась монументальная стена нашего общего прошлого, бесконечная пустошь вражды, которая разделяла нас более двадцати лет.
Он сделал шаг по направлению ко мне, потом отступил назад. Это было выше его сил. Через секунду он повернулся, быстро пошел по тропинке и исчез в тени крыльца.
А стена, разделявшая нас, рассыпалась в пыль. Пустошь стала просто миражом прежней ревности, и я почувствовал себя свободным.
Я пошел за ним. Поначалу я подумал, что он теперь в церкви, но ошибся. Он все еще был на крыльце, все топтался, словно не знал, что делать; рука его лежала на старом железном кольце, которое поднимало засов и открывало дверь. Моя тень упала в дверной проем; он поднял глаза. И вот мы стояли наконец лицом к лицу и впервые в жизни были равны.
– Мы всегда были равны, – сказал Адриан. – В том-то и была проблема. Мы оба хотели лучшего для своих матерей и, следовательно, оба, каждый на свой манер, досаждали отцу. Нет ничего удивительного в том, что мы никогда не ладили. Да и как мы могли ладить? Мы шли по одной и той же дороге, просто в разных направлениях, поэтому, когда встречались, каждая наша встреча превращалась в лобовое столкновение.
Я не мог взять в толк, о чем он говорит. Я не мог поверить в то, что он рассказывает.
