– И то правда, – произнес он, ничуть не смутившись. – Тебе больше терять, чем мне. Хорошо, забудем об этом.
– Знаешь, что я тебе скажу, – продолжил я. – Я не против когда-нибудь вечерком поехать в Сент-Ивс и поужинать в том маленьком рыбном ресторанчике у гавани. Почему бы нам не сходить туда, вместо того что ты предлагаешь?
– Прекрасно, – сказал он. – Хорошая мысль. Когда поедем?
Мы условились о дне и перешли к обсуждению омаров. Потом он сказал мне:
– Прости, что я завел об этом разговор.
– Не будь дураком! – ответил я. – Незачем извиняться. Я не чистоплюй, мне все равно, как ты развлекаешься. Мне все равно.
Но, как оказалось, мне было не все равно. Мы пару раз ездили в Сент-Ивс, проводя время за ужином и бродя по городу несколько замечательных часов, а в третий раз пошли пить в паб, который он знал.
Люди там мне не понравились, мне захотелось уйти, но Тревоз разговаривал со старым другом, и я не смог его вытащить. В конце концов я сказал, что подожду его в машине, и оставил с другом, но хотя я прождал очень долго, он все не шел. Я уснул в машине и проснулся, только когда он открыл дверь и проскользнул на сиденье рядом со мной.
Я открыл глаза. Светало.
– Какого черта ты там делал? – взорвался я и увидел, как расширились его глаза, когда он закурил сигарету.
Мы поссорились. Я потерял самообладание, но он оставался спокоен и позволил мне кричать на него, не прерывая меня. Когда я наконец замолчал, он сказал только:
– В чем дело, сынок? Ревнуешь?
Я тупо на него уставился, а он положил мне на плечо руку дружеским жестом, как часто делал на шахте, и произнес со странной, кающейся честностью:
– Прости, больше не буду. Я просто хотел показать тебе, вот и все.
Наступило молчание, но, когда я спросил, с трудом подыскивая слова: «Что показать?» – он сказал, удивленный, словно это было самой естественной вещью на свете:
– Правду, конечно. Что же еще?
И тогда я все понял.
Мы провели вместе год. И все. Только год.
Не знаю, что думала Хелена. Она, должно быть, знала, что иногда я не прихожу домой ночевать, но ничего не говорила, а я ничего не говорил ей. Видел я ее очень мало. Я чаще видел свою мать, которую навещал регулярно раз в неделю. Ближе к Рождеству я начал время от времени заходить к ней с Тревозом, но матери Тревоз не нравился. Она ничего не знала о том, что происходит между нами, но, хотя и была с ним очень вежлива, я видел, что она радуется, когда я прихожу один.
Пришла весна, весна 1930 года. Конец был уже очень близок, хотя я этого и не знал. Конец приближался очень быстро. К исходу апреля до него оставалось всего четыре месяца. Времени было мало.
Прошел май. Потом июнь и июль. Ничто не подсказывало мне, что может случиться. Мы каждый день ходили на шахту и каждый вечер, как всегда, уходили из раздевалки. Не было никаких предчувствий, никаких предзнаменований, просто все лето, до самого конца августа, шла наша обычная рабочая жизнь.
И тогда-то, тридцать первого августа 1930 года, пришел конец моему миру.
Тот день ничем не отличался от других. Утром я спустился в шахту, а во время обеденного перерыва вместе с Тревозом съел свой сэндвич на сорок втором уровне под морем. Когда мы пообедали, я сказал:
– Мне нужно подниматься. Приедут из грузовой компании, чтобы обсудить проблему этих чертовых креплений, мне нужно встретиться с ними в конторе. Пока.
– Хорошо, – согласился он. – Пойдешь сегодня в паб?
– В семь?
– Да. – Он улыбнулся. – Если придешь раньше меня, закажи мне стаканчик сидра и смотри не выпей, пока я не приду!
Я засмеялся, помахал рукой, повернулся, и вместе со мной повернулся луч со шлема, указывая мне дорогу вдоль по длинной галерее к главному стволу.
Больше я Тревоза не видел.
Поднявшись наверх, я переоделся, вышел из раздевалки и пошел через двор к себе в контору рядом с бухгалтерией. День был пасмурный, но тихий, воздух был чист. Помню, что оглянулся на мыс Корнуолл, увидел, как ясно выделяется на фоне серого летнего неба моторный цех Леванта. Дойдя до конторы, я вошел, закрыл дверь, повернулся, чтобы повесить плащ, который был перекинут через руку.
Тогда-то и случилось странное. Я протянул руку, чтобы повесить плащ, но стена, казалось, отодвинулась на дюйм от моей протянутой руки, и я не попал на крючок. Плащ упал на пол. Я чертыхнулся, и в этот момент все предметы на столе: ручки, карандаши, пепельницы задребезжали, под ногами завибрировал пол.
Первой моей мыслью было, что земля под хлипким зданием конторы сейчас провалится. Я выскочил во двор. К своему удивлению, я обнаружил, что земля под ногами все еще дрожит, а когда огляделся, то увидел, как из стены рядом со мной выскочил кирпич и с кряканьем упал на землю.
Но прежде чем я смог оправиться от удивления, вибрация прекратилась. Я подождал, все еще в напряжении, но все вокруг, насколько хватало глаз, было неподвижно.
Дверь конторы Уолтера Хьюберта распахнулась, оттуда выскочил Джан-Ив. Он побелел.
– Что это, черт побери?
