Дурная традиция мало отразилась на характере короля Иоанна… Не из пустой формальности капелланы Чичестера служили мессы за упокой души «благословенной памяти» короля Иоанна… (У него) было искреннее и даже добросовестное отношение к отправлению правосудия.
Что бы ни говорили о короле Иоанне, нет никакого сомнения в том, что свой королевский долг свершения правосудия он исполнял с усердием и неутомимостью, которым много обязано британское гражданское законодательство.
Он отличался трудолюбием, умом и изобретательностью. Но в то же время он был горяч, капризен и своеволен. Был щедр к тем, кто не мог ему навредить, и безжалостен ко всем, кто мог. Но более всего его характеризовали скрытность, подозрительность, сверхчувствительность к малейшему проявлению оппозиции, беспощадная мстительность… Разве странно, что люди обожали рассказывать истории о его злобности, не заботясь о том, чтобы проверить, насколько эти рассказы правдивы?
Возможно, что он мало общался с матерью, потому что вскоре после его рождения родители расстались и Элеанор удалилась в Пуату, чтобы вместе со старшими сыновьями плести интриги против Генриха.
Должно быть, единственным из крупных баронов, с кем Иоанн находился в близких отношениях, был его сводный брат, Уильям Лонгсуорд, барон Солсбери, незаконный сын короля Генриха II.
Когда на Сеннен-Гарте случилось несчастье, мне было двадцать пять.
Двадцать пять – счастливый возраст в моей семье. Отец, например, к двадцати пяти годам уже был хозяином большого имения, мужем красивой женщины и отцом множества многообещающих младенцев. Еще у него была репутация историка, которую он впоследствии приумножил. Отец был удачливым человеком. В двадцать пять он уже оставил свой след в мире.
Три моих старших брата (законных) тоже неплохо преуспели. Маркус не дожил до двадцати пяти, но он на полную катушку использовал время своего пребывания в этом мире, прежде чем в возрасте двадцати трех лет его свела в могилу дизентерия. Не будет несправедливым назвать его распутником просто потому, что он тратил деньги как сумасшедший, чтобы не исчезнуть из светских колонок на газетных страницах, но у него, без сомнения, был удивительный талант обзаводиться друзьями, очаровывать всех подряд, тратить отцовские деньги и не делать ничего, что можно было бы хоть отдаленно именовать работой. У брата Хью тоже был талант избегать работы, но у него, по крайней мере, имелась способность не только сохранять, но и приумножать капитал. Хью был умен. В двадцать пять у него были жена, дочь, собственный дом, собственный доход и куча времени, чтобы всем этим наслаждаться, а сколько человек в мире могут этим похвастаться к двадцати пяти годам, хотел бы я знать? Очень мало, думается мне. И наконец, брат Филип…
Пожалуй, я пока еще не буду говорить о Филипе. В двадцать пять репутация Филипа в нашей части Корнуолла была настолько безупречна, что ему грозила опасность стать неофициально канонизированным.
