– Мне все равно, – сказала я. – Мне все равно. Ни разу в жизни я не была так унижена, как когда я вошла в ресторан и увидела, что ты сидишь там с ее… с твоими сыновьями.
– Они не его, – вмешался Филип. – Они ее. Ты сказала мне…
– Послушай, Джанна…
– Нет, не стану слушать! Где она теперь живет? В Лондоне? Ах нет, конечно же в Оксфорде… в твоем новом доме в Алленгейте! Какой же надо было быть дурой, чтобы не догадаться раньше! Полагаю, она выступает в роли твоей экономки.
– Я отказываюсь обсуждать это при ребенке. Его здесь не должно быть.
– Ты не смеешь диктовать, как мне поступать с моими детьми! Какое ты имеешь право вмешиваться в их воспитание, если ты игнорировал их большую часть года? Как мне объяснить Маркусу и Филипу, почему на каникулах ты предпочел увидеться с Уильямом и его братом? Как ты смеешь уделять столько внимания своим ублюдкам?
Он схватил меня за плечи. Он тряс меня.
– Черт подери! – Он был так зол, что даже выругался. – У тебя что, совсем нет мозгов, нет представлений о приличиях, никакого…
– Прекрати! – закричал Филип. Своим маленьким кулачком он ударил отца в бок и попытался оттащить его от меня. – Прекрати, прекрати, прекрати!
– Видишь, как ты расстраиваешь ребенка? – Марк взял сына за шкирку и освободился от его хватки, но Филип немедленно атаковал его снова.
– Не надо, Филип. – Я схватила его за руку и притянула к себе. – Все хорошо, дорогой, все хорошо. – Я наклонилась и крепко обняла сына.
Он смотрел на меня своими ясными голубыми глазами, лицо его было бледным, напряженным. Потом рот неожиданно задрожал, и он заплакал. Я прижала его к себе и посмотрела на Марка горящими глазами.
– Ты в этом виноват.
– Прошу прощения, но не я устроил эту безобразную сцену при ребенке! Пойдем немедленно в мой номер, и мы сможем обсудить все наедине.
– Мне нечего тебе сказать.
– Не говори ерунды! Обсудить надо очень многое, даже если мы просто собираемся развестись.
Шок был настолько силен, что на секунду я перестала дышать. Мне удалось подняться.
– Развестись? – повторила я пустым голосом. – Развестись? Но это невозможно. Об этом не может быть и речи. Это немыслимо.
– Ты никогда об этом не думала? Я считаю, что коль скоро ты отказалась жить со мной…
– Я месяцами ждала тебя в Пенмаррике!
– Ты могла бы быть со мной в Оксфорде… я дал тебе шанс, но ты отказалась. Я приглашал тебя жить в Алленгейте.
– Да… с миссис Парриш в качестве экономки!
Он побледнел.
– Я отказываюсь обсуждать это при Филипе.
– Очень хорошо, – от гнева мой голос стал холодным и жестким, – мы пойдем в твой номер. – Я повернулась к Филипу. – Дорогой, я не надолго, всего на минутку, мне надо кое о чем поговорить с папой. Тебе незачем волноваться и расстраиваться. Когда я вернусь, мы поужинаем здесь. Побудь здесь один, ладно?
– Конечно. – Но голос его был слаб, губы белы и плотно сжаты.
– Если тебе что-то понадобится, Филип, – произнес Марк строго, – ты найдешь нас в самом конце коридора. На двери номер семь.
Филип молча отвернулся и отошел к окну смотреть на море.
Мы оставили его, молча прошли по коридору и наконец вошли в номер – он был просторнее, чем наш, и более роскошный. Поначалу мне показалось, что в гостиной нет следов чьего-либо присутствия, но потом я приметила школьную шапочку, небрежно брошенную на шезлонг. Подойдя ближе, я увидела имя, вышитое на подкладке, имя младшего мальчика, который родился вскоре после Филипа. Поскольку это имя каким-то таинственным образом показалось мне дурным предзнаменованием, предвестником грядущих черных дней, я подняла шапочку и провела пальцем по буквам.
Его звали Адриан. Адриан Парриш.
Марк закрыл дверь. Неожиданно оказалось, что нам не о чем больше говорить. Пауза в ссоре привела к тому, что от моего гнева не осталось и следа; я даже не помнила шока, который испытала, услышав слово «развод». Теперь меня даже удивляло, что после стольких месяцев разлуки я все еще остро ощущаю ревность и обиду. Я приняла тот факт, что у него должны быть другие женщины; но почему я не могла смириться с существованием Розы Парриш? Этому не было логического объяснения. Видимо, я просто вдруг болезненно осознала, что Роза Парриш символизирует собой больше, чем просто конец моего брака. Она была символом молодости, которая ушла от меня навсегда, символом класса, частью которого я не смогла стать, символом мира, в котором я всегда чувствовала себя неловко. Она олицетворяла собой все мое горе, словно, глядя на ее красивое, веселое лицо, я видела все то, чего всегда хотела, но так и не смогла по-настоящему достичь.
– Что ж, – произнес издалека холодный голос Марка, – это была самая отвратительная сцена, какую только можно было разыграть перед нашим сыном.
Я села на неудобный стул с высокой спинкой и попыталась подумать о том, что мне следует делать, но мысли путались, и я не нашлась даже что ответить.
