– Тогда как же я смогу отдать тебе на попечение детей?
Я не сразу поняла, что он говорит. А когда поняла, похолодела: я увидела, как мои дети вырастают и становятся чужими. Они не будут меня любить, не будут заботиться обо мне, оставят меня одну лицом к лицу со старостью.
– Ты не посмеешь забрать их у меня, – сказала я. – Ты не сможешь быть таким жестоким.
– Я собирался предложить, чтобы они жили с тобой большую часть года и приезжали в городской дом в Лондоне на несколько недель повидать меня на Рождество либо на Пасху. Но, Боже всемогущий, как я могу согласиться, чтобы моих детей забрали из Пенмаррика и воспитывали на ферме? Как?
– Если ты попытаешься их у меня забрать, я обращусь в суд. Я найму юристов… лондонских юристов…
– Ты и в самом деле думаешь, что какой-нибудь судья даст согласие на опекунство, если дети из высших слоев общества будут воспитываться на сельской ферме?
– А ты всерьез думаешь, – от страха я очень хорошо собой владела, – что какой-нибудь судья согласится на опекунство, при котором детей будет воспитывать любовница их отца вместо родной матери?
– Да, – сказал Марк без колебаний. – Вопрос не в том, что я живу с женщиной, которая не является моей женой, а в том, какая обстановка лучше всего для детей. И если ты думаешь, что какой-нибудь судья решит, что для детей лучше, если их воспитают как представителей рабочего класса на какой-то захолустной корнуолльской ферме…
– Тогда я останусь в Пенмаррике! Я принесу детям эту жертву!
– Правда, Джанна? Правда? А ты уверена, что, пообещав суду оставаться в Пенмаррике, ты не станешь проводить все больше и больше времени на ферме Рослин? Теперь я думаю, что, даже если ты останешься в Пенмаррике, я буду просить суд забрать у тебя детей. Я не верю, что ты сможешь их должным образом воспитать, не отравив россказнями обо мне и о том, почему распался наш брак.
– Иными словами, ты решил наказать меня, забрав детей!
– А разве ты не пыталась только что наказать меня, не давая развод?
– Ты не имеешь права просить развода! А у меня есть все права на детей!
– Попробуй убедить в этом судью Верховного суда! Думаю, тебя ожидает сюрприз самого неприятного свойства, особенно когда я скажу ему…
– Я сумею его убедить! Но если ты думаешь, что я разведусь с тобой…
– Если ты согласишься на развод, я буду терпим в отношении детей.
– Даже если я буду жить на ферме Рослин?
– Я не могу гарантировать, что скажет судья, если ты уедешь из Пенмаррика.
– Понимаю! Другими словами, ты пытаешься склонить меня к разводу, обещая оставить детей, а как только получишь развод, сразу переменишь свое мнение и будешь добиваться, чтобы меня все равно лишили детей! Что ж, в таком случае я никогда с тобой не разведусь и никогда не отдам детей, и даже не думай, что сможешь обманом заставить меня отказаться от них!
– Мальчиков тебе не оставят.
– Никто, – сказала я, дрожа, – никто на земле не отнимет у меня сыновей. Если ты попробуешь разлучить меня с Филипом…
– Именно Филипа у тебя надо отнять любой ценой! Это совершенно ясно! Послушай, Джанна, я больше не собираюсь спокойно смотреть, как ты его портишь…
– Как я могу его испортить! Я люблю его! Я люблю всех своих детей, всех, и я люблю тебя, но ты так околдован этой бесстыдной женщиной…
Он ударил меня. Тыльной стороной руки он дал мне звонкую, обжигающую пощечину. Я задохнулась, сделала шаг назад, я не могла говорить, я видела, как его узкие черные глаза загорелись от гнева.
– Сука, – сказал он. Он не кричал. Голос его был тих и полон самого горького презрения. – Ну ты и сука. И лицемерка. Чертова лицемерка.
Эти слова ударили меня, как новая пощечина. Я сделала еще один шаг назад, прячась от его слов, и наконец оказалась прижатой к стене.
– Марк, – сказала я неожиданно, – Марк, не надо.
– Надо! – сказал он. – Надо, надо, надо! Я скажу все, что о тебе думаю! Ты первый раз в жизни поймешь, что ты такое! Ты очень, очень хорошо это поймешь, моя дорогая, и в этот раз ты не сможешь натянуть вуаль лицемерия, чтобы не видеть того, что не желаешь видеть.
– Марк, пожалуйста…
