– А как мы говорим о любви! Все эти мелодраматические заявления: ты любишь меня, любишь детей! Черт подери, ты даже не знаешь значения этого слова! Ты не любишь меня… ты никогда меня не любила! Ты любила деньги, которые я мог тебе предложить, безопасность, комфорт, роскошь и – как особый приз – сексуальное удовлетворение в спальне. И не думай, что сможешь убедить меня в своей любви к нашим детям! Ты любишь безопасность, которую они тебе обеспечивают, тебя греет мысль, что есть шесть человек, которые тебя обожают и говорят, какая ты замечательная! Ты не любишь даже Филипа, ты одержима им только потому, что он выглядит как маленькое мужское отражение тебя самой! Так давай будем честными перед самими собой, Джанна, давай больше не будем притворяться, давай откинем лицемерие, давай посмотрим правде в глаза: есть только один человек на свете, которого ты любишь, и этот человек ты сама! Иначе почему ты все время выпячиваешь себя? Почему все должно подчиняться только тому, что хочешь ты, чего желаешь ты? Ты себялюбива, тщеславна, эгоцетрична… холодна, пуста и эмоционально стерильна.
Я вслепую побрела к двери. Мой голос произнес откуда-то издалека:
– Я не собираюсь больше это выслушивать.
– Нет, ты выслушаешь, моя дорогая, – сказал он. – Все выслушаешь. – И прежде чем я успела его остановить, он ринулся вперед, запер дверь и положил ключ в карман.
– Выпусти меня! – вскрикнула я срывающимся голосом. – Выпусти меня немедленно.
– Нет, – ответил он. – Не выпущу. Мы еще не обсудили наше будущее, если ты помнишь. Мы еще не решили, как быть с детьми. Все, что мы обсудили, – это кое-какие очевидные истины относительно твоего характера. Хотя ты и притворяешься, что не слышала, но теперь услышишь меня, моя дорогая, потому что я больше не собираюсь говорить впустую, я заговорю так, чтобы ты поняла. Я буду говорить с тобой на твоем языке просто потому, что другого языка ты не понимаешь.
Он замолчал. Я посмотрела на него. Я дрожала с ног до головы, голова раскалывалась от боли, во рту пересохло. Я не могла говорить.
Он достал золотой соверен. Потом еще один. Положил их на столик, стоявший рядом с нами у двери.
– Ты будешь получать по четыреста девяносто девять таких же монет в год до конца твоей жизни, – сказал он, – если позволишь мне забрать детей без всяких ненужных драматических сцен. Если ты сможешь вести себя прилично, я даже разрешу тебе навещать их в Оксфорде, когда ты этого захочешь, и позволю им навещать тебя на ферме, если я буду привозить их в Пенмаррик. Эти деньги, конечно, ты будешь получать сверх того содержания, которое я должен буду тебе выплачивать.
Я сразу сказала дрожащим голосом:
– Мне не нужны деньги. Мне нужны дети. Пожалуйста. Я останусь в Пенмаррике… я сделаю все, что ты хочешь, только…
– Тогда дай мне развод.
Но я сразу поняла, что, получив развод, он тут же возобновит попытки отнять у меня детей. Я знала: став хозяином положения, он не согласится оставить их со мной.
– Нет, – сказала я, слепо качая головой. – Только не это. Не развод.
– Я тебе заплачу. Сколько ты хочешь? Скажи мне, сколько ты хочешь, и я заплачу любые деньги.
– Мне не нужны деньги! – Глаза мои щипало от слез. Голос охрип от боли. – Они мне не нужны!
– Подумать только! – сказал он с тем нарочитым лондонским акцентом, который я всегда ненавидела. – Только подумать! Ты что, всерьез стараешься убедить меня, что не продаешься? Как меняются времена!
– Я никогда не продавалась! Никогда!
Он засмеялся. Я набросилась на него. Я была ослеплена гневом и ненавистью. Я попыталась ударить его, но он просто перехватил мои руки и отшвырнул меня так, что я поскользнулась и упала на шезлонг.
