В этой девушке не было ничего родного, не чувствовалось, по крайней мере, как любят говорить писатели, она выглядела как кукушонок, мать которого пытается спасти детеныша, подкинув в чужое гнездо. Конечно, по приезде нужно будет взять у нее анализ ДНК. Маша наморщила лоб, покрывшийся мелкими морщинками, немного подумала, помассировав щеки, и кивнула:
— А знаешь, поеду. Может быть, хотя бы три дня поживу как человек.
— Почему же три дня? — удивился Громов.
— Да потому что я смотрю этот проклятый телевизор и вижу, как отцы, прежде чем убедиться, что имеют отношение к детям, которых не знают, требуют анализ ДНК. Сейчас это стало каким-то ритуалом. Так что мы обязательно сдадим его в вашем городе. Если окажется, что я ваша родственница, — что ж, тогда сами решайте, как дальше будем жить. Если же нет — я уеду, и вы никогда больше обо мне не услышите.
Виталий почесал затылок. Честно признаться, он не ожидал от девицы таких слов. Первое, что бросалось в глаза в ее комнате, нет, скорее комнатушке размером с кладовку, — вопиющая бедность. При этом она не собиралась раскручивать на деньги своего отца или человека, который считал себя таковым. Это не могло не понравиться, не вызвать симпатию.
— Что ж, тогда собирайте вещи — и вперед. — Детектив подумал, опустив глаза, что этой девушке много времени на сборы не понадобится.
Кроме вылинявшего халата без верхней и нижней пуговиц, у нее может быть пара таких же платьев и рваные джинсы, но не такие, как у Светки, брендовые, а потертые от старости, ветхие.
Маша подтвердила его предположения:
— Да мне и собирать-то нечего. — Она открыла платяной шкаф, где висели не два, а три платья — одно с длинным рукавом (а вот брюк как раз и не оказалось), достала хозяйственную клетчатую сумку и небрежно побросала все туда. — Нижнее белье такое, что и доставать стыдно, — призналась Маша. — Если ты одолжишь мне тысячу рублей, именно одолжишь, потому что я не побирушка, то получишь ее после того, как я наконец устроюсь на работу.
— Где ты работаешь или работала? — поинтересовался Виталий, беря сумку.
— А где я могу работать? — усмехнулась девушка, подняв с плеч черные волосы (этот жест делал ее загадочнее). — Образования не получила. Да и как получить, если нет денег? Вот и приходится подвязываться на сезонки. Осенью и зимой в нашем городе нечего делать — пусто. А с курортниками открываются гостиницы. На лето я устраиваюсь горничной, а осенью хозяин всех увольняет. Приходится, как говорят, сосать лапу. В Приморске все скамейки расписаны. Даже продавцом без блата не устроишься. Может быть, в другом месте мне повезет? — Она быстро взглянула на Громова и опустила длинные ресницы. — Нет, я обещаю, что не возьму у вас ни копейки. Постараюсь устроиться на работу, если у вас с этим получше.
— Ладно, вперед и, как говорят, с песней. — Громов вышел в коридор, морщась от какофонии запахов (кислого борща, жаренной на каком-то вонючем жире картошки), и, закашлявшись, поторопился на лестничную клетку.
Девушка заковыляла за ним, обувшись в туфли на высоких каблуках.
Виталий разбирался в моде благодаря брату и сестре и сразу отметил, что такая модель вышла из моды лет десять назад.
«Наверное, еще материны», — подумал он.
Каблучки, видимо, были с набойками, которые цокали, как козьи копыта, по ступенькам.
Щелкнув ключом, Громов открыл дверь и помог девушке сесть на сиденье рядом с водительским, а сам примостился рядом.
— Клевая машинка, — Маша с интересом рассматривала салон. — Мне нечасто приходилось ездить в иномарках, разве постояльцы гостиницы иногда приглашали провести вечерок.
После этих слов, сказанных как бы между прочим, детектив напрягся. Почему-то мелькнула мысль, что Маша работала в гостинице вовсе не горничной, а девушкой по вызову, и тошнота подступила к горлу. Он с ранней юности питал неодолимое отвращение к проституткам.
Девица, словно почувствовав его состояние, скорчила забавную гримаску и толкнула его острым локотком:
— Небось подумал, что я подрабатываю проституцией? Забей на это. Не по моей части. Вечерок вечерку рознь. Когда меня приглашают в номера, я отказываюсь. Секс мне не нужен, особенно за деньги, однако хороший ужин и бокальчик шампанского — это моя слабость.
Виталий промолчал. Его сестра — если она таковой являлась — безбожно врала, и все ее ужимки выдавали ложь и испорченность. Да, не такой представлял он дочь красавицы Марины. Не такой…
Впрочем, а чего он ожидал? Курортная любовь дяди растила ее, как могла, выбиваясь из сил, чтобы ребенок был одет и накормлен, стеснялась написать Вадиму, чтобы не принести боль семье… По-своему эта женщина достойна уважения.
Ему удалось подавить чувство гадливости к испорченной девочке. В конце концов, она испорчена, потому что бедна. А сколько богатых развратниц, которым деньги совсем затуманили мозги, не собираются бросать разгульный образ жизни, никоим образом не смущаясь, что их имена постоянно мусолят в прессе.
— Тебе еще предстоит покататься в иномарках, — ободрил ее Виталий. — Ну что, поехали?
— Поехали.
Машина тронулась. Громов мельком взглянул на соседку:
