Ладно, пусть поживет пару дней или больше — он покажет ей город, как обещал. А потом…
Виталий прекрасно изучил своего дядю и был уверен, что Вадим Сергеевич не оставит без помощи дочь Марины — даже если тест покажет: к нему она не имеет никакого отношения.
Размышляя об этом, Громов не заметил, как доехал до своего дома. В окнах его квартиры горел свет, и детектив задумался о семье, о жене и детях.
Может быть, он напрасно расстался с Надеждой? Женись он на ней — и вот уж года два его ждали бы горячие обеды и ужины. Ох, эта чертова нерешительность и нежелание расстаться со свободой! Виталию до боли захотелось увидеть Надежду, поговорить с ней, попросить прощения…
Хотя за что извиняться? За правду? Ведь не осуждают же Онегина, давшего суровую отповедь Татьяне.
Ладно, сейчас не время об этом думать. Подумаем лучше о Маше.
Виталий припарковал «Фольксваген» на привычном месте и, войдя в подъезд, стал медленно подниматься по лестнице. Дверь в квартиру оказалась незапертой, из щели тянуло пригоревшей едой. Вероятно, Маша погорячилась, буркнув, что умеет готовить.
Толкнув дверь, Громов вошел в коридор и закашлялся. Едкий дым заполнил нос, проник в горло.
— Маша, ты жива? — крикнул он, прикрывая нос платком.
Девушка, в рваных джинсах и майке, вышла из кухни с виноватым лицом, держа в руках сковородку, на которой дымилось что-то бесформенное.
— Извини, я хотела сделать отбивные… Но у меня была другая плита.
— Конечно, виновата плита, — он попытался ее успокоить, однако Маша восприняла это как насмешку.
— Да, говорю же тебе как есть. Мне надо к ней приноровиться. — Она бросила сковородку в раковину, включила воду и тихо добавила: — Может, и приноравливаться не придется. Ты отдал материал на тест?
— Ну, ты же этого хотела. — Громов прошел в ванную, вымыл руки, пригладил растрепавшиеся волосы, отметив бледность лица и круги под глазами.
Впрочем, чему удивляться, если весь день он крутился как белка в колесе?
Знакомая домашняя обстановка расслабила, диван позвал в свои объятия, но он попытался отогнать от себя навалившуюся усталость. В конце концов, нужно приготовить ужин для девушки, которая, вероятно, радовала мать только тем, что родилась на свет, не помогая бедной женщине ни в хозяйстве, ни заработанными деньгами. Это, конечно, не прибавило к ней симпатии.
— Что тут у тебя случилось? — Он брезгливо взял сковороду, которая еще дымилась. Куски мяса, превратившиеся в уголь, приросли к ней намертво, и ему пришлось приложить усилия, чтобы отодрать их от поверхности. — Выходит, мяса на ужин не будет. Ну, и бог с ним. Давай сварганим традиционное блюдо холостяка — яичницу с колбасой и помидорами.
Маша покорно открыла холодильник и достала четыре коричневых с крапинками яйца, большой розовый помидор и кусок вареной колбасы.
Когда она взяла в руки нож, Громов аккуратно отобрал у нее столовый прибор — еще порежется.
— Готовить яичницу и шашлык — мужское дело, — заявил он, кромсая колбасу и помидор. — Ты об этом никогда не слышала?
— Только про шашлык. — Маша, на его удивление, не возражала, что готовкой займется хозяин квартиры. — Мама говорила, что самые хорошие повара на свете — мужчины.
— Это верно. — Виталий бросил на отмытую сковороду кусок сливочного масла, подождал, пока оно растаяло и зашипело, а потом отправил туда колбасу. — Мне вот ужасно нравится готовить, правда, блюда восточной кухни пока для меня недоступны. Но в скором времени я надеюсь овладеть и этим искусством. — Колбаса быстро подрумянилась, за ней последовали помидоры, а потом взбитые яйца. Вскоре незатейливое блюдо было готово, разложено по тарелкам и посыпано укропом.
— Налетай, — пригласил он Машу. — Бери хлеб, так сытнее.
Девушка сглотнула голодную слюну, опустилась на стул и смела все в мгновение ока. С аппетитом у нее явно было все в порядке.
Виталий тоже поторопился опустошить тарелку.
— Посуду помоешь сама, — распорядился он. — Здесь нет ничего сложного. Моющие средства в нише под мойкой. Захочешь еще что-нибудь перекусить — сделаешь бутерброд. Благо продуктов мы накупили достаточно. Она сверкнула глазами-черносливами:
— Уже уходишь?
— Обещал дяде переночевать у него. Да ты об этом знаешь. — Виталий бросил в спортивную сумку чистую майку и еще кое-какие вещи.
Зубную щетку и бритвенные приборы можно было не брать. Они стояли у дяди в ванной. «Это и твой дом», — сказал ему однажды Вадим Сергеевич и сделал все, чтобы в огромном особняке Виталий никогда не чувствовал себя чужим. На третьем этаже у него была своя комната, ожидавшая его в любое время дня и ночи.
— Ну, я пошел, — собравшись, Громов направился к двери.
Маша шла следом.
— Ты оставляешь меня совсем одну, — сказала она укоризненно, но в ее голосе слышались нотки облегчения.
