Ну и родственница! Жаль, дед помер, он хоть и страдал маразмом в последние годы, но сразу почуял что-то неладное, прочитав письмо Марины. Видно, вся гамма чувств — от презрения до гадливости — отразилась на его лице, и Маша, заметив это, усмехнулась:
— Я тебе не нравлюсь, брательник, — сказала она, сунув в нос палец. Виталию показалось, что она еще больше хочет позлить его. — Или не брательник, мне без разницы. Тебя тошнит от меня, а меня от тебя. Вот стоишь такой весь из себя чистенький, выутюженный, весь такой благопристойный, что блевать хочется. Только ответь мне на парочку вопросов: тебе когда-нибудь приходилось жить в такой хибаре, в какой жила я? Тебе приходилось жить на две тысячи в месяц? Или, может быть, тебе приходилось попрошайничать и ложиться под старого соседа за тарелку борща? С такой жизнью будешь курить, ну а пить — тем более, потому что только алкоголь помогал мне на время забыть обо всех противных моментах. Ну, да тебе этого не понять. Ты никогда ни в чем не нуждался, верно? А посему не тебе меня судить, брательник. — Она потянулась к бутылке, припала к горлышку и жадно глотнула остатки вина, тыльной стороной ладони вытерев покрасневшие губы. — И вспомни, что я вам не навязывалась. Если моя мамаша и накатала письмо твоему драгоценному дядюшке — моя хата с краю, я здесь ни при чем. Я вас не приглашала, вы сами явились в мою дыру и привезли сюда. А что касается анализа… Мне наплевать и на него. Хочешь, я уеду прямо сейчас? Дашь мне деньги на билет или сам его купишь — неважно. Восемнадцать лет я жила без родственников и проживу, по крайней мере, столько же. Ну что, дашь деньги?
Виталий закусил губу. А она обидчивая и гордая, эта Машка. И слова, между прочим, говорила правдивые, безжалостные, они кололи, как стрелы. И дядя считал себя виноватым во всем, что с ней было раньше.
Черт с ней, пусть пьет и курит, если ей нравится. И пусть спит на его диване хоть до ночи. Окажется родственницей — подумаем, как быть дальше.
— Ладно, лежи, — он махнул рукой, заметив ее торжествующий взгляд. — Кофе я все же сварю, но за сигаретами не побегу — не мальчик. Могу дать деньги — сама смотаешься. Только не кури в комнате, выходи на балкон.
Маша облокотилась на спинку дивана, задорно подмигнула и вдруг расхохоталась, показывая острые, как у лисы, мелкие белые зубы.
— Хорошо, мир. — Ногой девушка отставила бутылку, и та, упав, покатилась по полу, кровавыми каплями пачкая паркет. — Вообще-то я пить не собиралась. А тут… Увидела бутылку у тебя в баре и расслабилась. — Она встала и, подойдя к зеркалу, пригладила лохмы. — Ужасно выгляжу. Ты прав: мне необходим холодный душ и чашечка кофе. А потом все-таки прогуляемся. Нет, не потому, что мне интересен ваш город. Согласись, он не Москва и не Рио-де-Жанейро. А на горы и реки я насмотрелась в Приморске.
— Тогда включай телевизор и сиди дома, — предложил Виталий, направляясь в кухню. — Потом можешь снова поспать. Помнишь, как в мультике «Дюймовочка»: «Ну, поели — теперь можно и поспать, поспали — можно и поесть».
Она нахмурилась:
— Я же сказала, что не собиралась надираться — так вышло. Обещаю быть паинькой хотя бы до получения результатов. Ты прав, мой бледнолицый брат: вдруг моя мамаша не соврала, желая пристроить свое чадо в хорошие руки, и я окажусь доченькой солидного человека. Надо соответствующе выглядеть.
Громов с сожалением посмотрел на ее драные, видавшие виды джинсы.
— Мы не будем любоваться городом, а пойдем в магазин, — заявил он, опершись на дверной косяк. — Тебе нужно приодеться.
— Ты готов тратиться на меня, еще не зная результата? — Девушка оскалилась, и Виталий снова почувствовал, как его охватывает антипатия, которую вроде удалось побороть. Не так чтобы очень, но удалось.
— Да, готов, — твердо ответил молодой человек. — Это будет нашим подарком. Ты права: тебя сорвали с места, обнадежили, и поэтому ты заслуживаешь награды в любом случае.
Она хлопнула в ладоши:
— Что ж, здорово. Тогда я быстро. — Маша исчезла в ванной, вскоре зашумела вода, а Виталий, все же дойдя до кухни, с сожалением отметил, что не ошибся в своих предположениях. На сковороде опять застыла какая-то пригарь, колбаса и сыр, искромсанные до безобразия, валялись на столе.
Судя по всему, Маша начала расслабляться, когда он уехал, потому что колбаса уже покрывалась светло-коричневым налетом (она даже не догадалась положить все обратно в холодильник), сыр потихоньку сворачивался, источая прозрачный сок.
Он чуть не наступил на валявшийся на полу помидор, уже, правда, раздавленный его гостьей, и его замутило.
«Хорошо, что она не спалила квартиру и не привела сюда гостей, которые бы ее обчистили», — подумал он, стараясь унять злость.
Как многие холостяки, Громов фанатично относился к чистоте, как старая дева, по выходным мыл, скреб и тер, и раздавленный помидор на опушенном хлебными крошками полу не вызывал ничего, кроме гнева.
Вздохнув, он взял веник, набрал воды в ведро и привел в порядок кухню.
Маша, вопреки обещанию все сделать быстро, еще плескалась в душе.
