– А я и не обвиняю ее в жадности или в желании обогатиться. Но лучше бы у нее были именно эти желания и мотивы жизни! Это пустяк. Но то, что она нам готовит, вернее, ты вместе с ней готовите – ужас, по сравнению с которым Варфоломеевская ночь покажется безобидным водевилем! Хуже всего то, – заявила императрица-мать, – что твоя жена даже не соображает, куда она попала, как нужно здесь жить и что от нее требуется как от монархини. Где там! Она к замужеству своему отнеслась, словно разорившаяся купчиха, которая по случаю удачно вышла замуж за аристократа и тем одновременно прирастила свой капитал. Но никак не русская императрица, у которой по обычаю и закону не было и не должно быть никаких существенных прав, а только обязанности. В этом особенность русского самодержавия, тем оно и отличается от других монархий. Я это поняла не сразу, но навсегда. И тем заслужила уважение народное, и даже любовь. Добиться такого отношения со стороны подданных – долгий и тяжкий труд. Но твоя избранница понятия не имеет, что это такое – государственный труд. Она не хочет трудиться и не будет трудиться. Я ее насквозь вижу: ей больше нравится повелевать, а не управлять, потому что управление страной требует труда, ума и знаний. И вы, два парных сапога, неизбежно приведете всех нас к катастрофе, какой еще не видел свет.
У Николая задрожали губы.
– Я не уверен, maman, что ваши пророчества должны фатально состояться. И как можно судить о человеке, не зная его совершенно? Тем более, о жене вашего собственного сына, которому крайне тяжело и неприятно слышать о своей супруге столь уничижительные характеристики. И слышать от самого близкого в мире человека – от родной матери!..
– Мне знать ее без надобности. У нее на физиономии все написано! – отрезала вдовствующая императрица. – Но если ты хочешь избежать неприятностей, которые эта немецкая нищенка потянет за собой непременно, а ты еще и добавишь всяких бед по своей простоте душевной, то ты должен – обязан по совести! – уступить место Мише. Он не больно-то умен, но и не глуп. Как раз хватит ему соображения, чтобы не переколотить в нашей лавке посуду. Уже одно это может стать спасением. И если ты и она тоже не хотите проклятий на ваши головы, поклянись, что передашь место Мише.
Так она пыталась несколько раз вправить ему мозги. Наконец, Николаю надоели разговоры об одном и том же, и он все-таки выполнил первое требование вдовствующей императрицы: поклялся пред чудотворной иконой Федоровской Божьей Матери, что как только Михаил достигнет царского возраста, Николай найдет способ законно уступить ему престол.
Клятву не сдержал. Но когда его вынудили подписать отречение, мать на второй день приехала на Ставку. Разговоры наедине были короткими и почти ничего не значащими. Николай ожидал упреков, но мать ни разу даже не намекнула на то, что ее прогнозы, к сожалению, сбылись. Перед ней был уже не император, а сын, потерпевший жизненную катастрофу, попавший между смертельными жерновами Истории. Трудности и опасности для него только начинаются, и ему нужна сила духа и поддержка близких. На прощание она грустно посмотрела ему в глаза, поцеловала в лоб – они были почти одного роста – и тихо произнесла: «Что уж теперь причитать? Не вернешь!»
На следующий день она уехала в Киев, разумно предположив, что появление ее в Петрограде или Москве может стать для нее опасным – она уже очень хорошо разглядела в людях первые симптомы всеобщего революционного осатанения.
Больше мать и сын не увидятся никогда. 21 марта Мария Феодоровна обратилась во Временный комитет Государственной Думы (первоначальное название Временного правительства) с ходатайством, чтобы новая власть нашла возможность ей выехать из Киева в Крым, причем желательно под охраной или с официальным сопровождением комиссаров Временного комитета. Просьба была удовлетворена. Так она и ее дочь великая княгиня Ксения Александровна, великие князья Николай Николаевич, Александр Михайлович и Петр Николаевич оказались сначала в ссылке в крымском имении Ай-Тодор, а после 25 октября – тут же под арестом большевиков.
Дальше произошло самое удивительное. Именно большевики спасли их всех от смерти, когда местная скороспелая советская власть попыталась перевести Романовых из Ай-Тодора в тюрьму и там расстрелять всех. Но матросы-большевики заявили, что без специального распоряжения Ленина решать судьбу Романовых они никому не позволят. К Ай-Тодору была приставлена охрана из революционных матросов, по углам ограды установлены пулеметы, и добровольные палачи из местного совдепа отступили.
