Сын написал своему учителю русского языка Петрову. Мать постоянно внушала и девочкам и Алексею правило, которое ей казалось самым важным в отношениях с людьми: «Чем выше ты по своему положению, тем ниже обязан кланяться и всегда помнить своих учителей».
Николай снова обмакнул перо в пузырек и бледно-серыми чернилами написал:
«В сочельник сломали детскую горку. Грязная и мелкая месть за то, архиерей провозгласил нам многая лета… Формально он не мог поступить по-другому: старый церковный устав никто не отменил, а нового нет. И все так резко переменилось. Комиссары заявили, что больше не будут пускать нас в церковь. Добродушные обыватели, которые собираются здесь засветло уже с утра, чтобы поглядеть на «зоологический сад Романовых», преисполнились мгновенно ненавистью. Швыряют нам в окна снежки, бросили камень, разбили стекло в людской. Аликс очень испугалась, Алексей тоже дрожал, но хорохорился и виду не подал. Наконец толпу спровадили п-к Кобылинский и местная чека».
Он захлопнул тетрадь. Это был его «открытый» дневник. Николай всегда оставлял его на видном месте, чтобы облегчить работу агентам чека. Он надеялся, что изучив «открытый» дневник, они не станут искать другой, тайный. Оглянувшись на жену, он убедится, что она крепко спит. Аккуратно он поднял паркетину около правой тумбы стола. Достал из углубления толстую тетрадь в сафьяновом переплете.
Первую запись он сделал в ней шестого марта прошлого года, когда находясь на Ставке в Могилеве, император отступил перед истерикой председателя Госдумы Родзянко и депутата Гучкова, который с Шульгиным прибыл на Ставку спецпоездом: к их паровозу был прицеплен единственный вагон. Николай сначала подготовил первый вариант отречения – в пользу сына, а немного погодя – второй, в котором завещал престол брату.
Так произошло то, чего от него никак не могла добиться мать. Вдовствующая императрица прекрасно видела и сознавала неспособность старшего сына к государственной деятельности, тем более – к самодержавному управления Россией. И Мария Феодоровна, в девичестве датская принцесса Дагмара, с ужасом и самыми тяжелыми предчувствиями отмечала ограниченность цесаревича. Его кругозор не шел дальше учебного плаца в Ропше.
Сразу после смерти мужа, она взяла с Николая слово, что он передаст престол Михаилу, когда брат достигнет совершеннолетия. «Иначе ты погубишь нас всех! – твердила вдовствующая императрица. – И не в переносном, а в самом прямом смысле!» Когда же он позволил себе усомнится и даже набрался смелости заявить, что ее опасения совершенно напрасны, мать не сдержалась и от всего сердца назвала российского самодержца тупицей. И тут же поправилась и уточнила: он был тупицей наполовину. Другую половину тупости, притом тупости особенной, немецкой, воплощала, по ее словам, собой принцесса Гессен-Дармштадская Алиса, нищая умом, и душою, и кошельком. Таких принцесс, как она, в Германии на каждом шагу без счета. И все – нищенки. Россия их всегда интересовала, как чудесный шанс для удачного замужества.
– Но при чем тут Аликс? – обиделся Николай. – Неужели ты хочешь упрекнуть ее в алчности? Она – воплощенное бескорыстие!
