– Не могу знать. Но днем врач говорил, кажется, что сегодня лучше, чем вчера.
Именно при этих словах показался доктор Боткин. Спускаясь с лестницы, он кланялся уже издалека и заговорил, приближаясь:
– Да, Ваше величество, действительно, лучше. Доброго вам здоровья! – грустно приветствовал он меня.
– Здравствуйте, Евгений Сергеевич! – я сердечно пожал ему руку. Как мне показалось, он погрузнел и побледнел с тех пор, как я его видел в последний раз – Вот, видите, как все теперь оборачивается…
Он кивнул, всем видом своим показывая, что не хотел бы обсуждать мое новое положение.
– Всем теперь стало лучше, Ваше величество, – повторил он. Только у Ольги Николаевны еще держится тридцать восемь с половиной, но, с Божьей помощью, ждем перемен к лучшему.
– Тиф?
– Нет, к счастью, Ваше величество, – ответил Боткин. – Корь. Обычная детская корь. Но в старшем возрасте она всегда переносится тяжелее, чем в раннем.
– А ее величество… Александра Федоровна? Не заразилась? – спросил я. – Она в детстве, кажется, корью не болела.
– Да, ее величество мне это говорила, – ответил доктор. – Но государыня совершенно не заразилась и, скорее всего, не заболеет. Очевидно, у нее сильный врожденный иммунитет. Или, что тоже нередко встречается в жизни, в ней, как у очень любящей матери, поглощенной сильным желанием спасти и выходить детей, проснулись дополнительные силы, и болезнь перед ней отступила. Но преждевременно радоваться не следует, посмотрим, каково будет развитие…
Я резко повернулся к Черткову:
– Господин поручик! Но вы не можете мне запретить увидеть жену! Хоть на минуту, – неожиданно для себя умоляющим голосом прибавил я.
Тот поколебался.
– Хорошо, – решившись, ответил Чертков. – Но только на минуту – не больше.
И едва он произнес эти слова, по лестнице спустилась усталая сестра милосердия – моя дорогая Аликс. Ее сопровождал солдат с винтовкой и примкнутым штыком. О, Господи, дай мне выдержать и это испытание!
Мы приблизились друг к другу, я сжал ее руки, не решаясь поцеловать их при посторонних. Они были холодны, словно мрамор. От ее белого платка с красным крестом, застегнутого впереди наглухо, и серого сестринского платья сильно пахло свежими лекарствами, больше всего йодом, но сквозь эти чужие запахи я явственно ощутил родной запах детских волос, запах моих – наших детей…
– Darling, – шепнула она. – Им уже лучше – слава Иисусу Христу! – добавила она громче уже по-русски. И вдруг улыбнулась: – Ты их не узнаешь! Я их сегодня вечером, то есть уже вчера вечером остригла – всех наголо!
– Наголо? Как солдат-новобранцев? – улыбнулся я.
– Как солдат? Нет! – засмеялась моя Аликс. – Как бильярдные шарики! Шары!.. Они все совсем лысые.
Я увидел краем глаза, как отвернулся поручик Чертков, а солдаты заулыбались, покашливая. Тот, кто сопровождал мою Аликс, отошел в сторону и поставил винтовку к ноге.
– И замечательно! Правильно сделала, – заявил я. – Быстрее поправятся. Значит, корь…
– Слава Господу нашему – не хуже… Алеша принес от Макарова, товарища своего. А тот – из кадетского корпуса.
– Ну что же, – произнес я. – Детские болезни… Вот Евгений Сергеевич говорил когда-то, что они неизбежны. Все должны ими переболеть. А что ты, родная моя? – спросил я по-английски.
– У меня все хорошо. Вот Евгений Сергеевич не даст мне неправду сказать. Он ни на шаг не отходит, – благодарно глянула она на доктора. Он подтверждающе кивнул. – А ты?.. Ох, нет, не рассказывай сейчас… Потом, все потом!
– Но у меня тоже все очень хорошо!.. – произнес я, но тут, словно удар оглоблей, раздался отвратительный голос поручика Черткова:
– Гражданин Романов! Свидание окончено. Извольте проследовать под арест в отведенное вам помещение!
Бедная Аликс побледнела. Ее тоже ошеломили дикие слова, которые никогда никто из нас не слышал: «гражданин Романов», «свидание», «арест»… Но она, к чести ее, немедленно овладела собой и вернула все свое достоинство: никто не должен видеть, что мы страдаем. Никому мы не имеем права доставлять такую радость – видеть наши страдания! И сухо отчеканила:
– Покорно благодарю вас, господин поручик! Благодарю от всего сердца и с надеждой буду ждать следующего свидания с моим супругом!
Так нас разлучили…»
Николай перечитал еще раз слова жены, почувствовал, что у него увлажнились глаза, обернулся и посмотрел на постель. Александра крепко спала. Блики темного пламени сквозь отверстия печной дверцы перебегали по ее высокому лбу, по прекрасным пепельным волосам, в которых он уже без труда мог различать седину. Сын часто и шумно дышал, чуть приоткрыв рот. Николай закрыл тетрадь, посидел еще несколько минут и взялся за валенки.
Но как только он их стащил, снова раздался стук в дверь – негромкий, но требовательный.
Николай в одних шерстяных носках тихо подошел к двери.
– Кто? – вполголоса коротко и недовольно спросил он, хотя дверь не запиралась и любой из охранников мог войти без спроса. Раз стучат, значит, кто-то из своих – не из «польско-большевистской» партии.
– Ваше величество!.. Это снова Кобылинский. Срочно! Разрешите?
Николай осторожно открыл дверь и полковник вошел.
