– Мирская власть отстраняет от службы священство… – покачал головой Николай. – Такое уже бывало в истории разных народов. Вот и в нашей тоже. Впрочем, не первый раз… Ничего хорошего из этого не выходило. Но по характеру и жестокости карательных мер порой можно судить и о том, каково сейчас настроение народное. В восемнадцатом веке французские революционеры истребили почти все свое духовенство, а Бонапарт добил тех священников, кто по недосмотру уцелел. И что французы? – вздохнул Николай. – Что эта, самая цивилизованная в глазах нашей аристократии, нация? Как она отнеслась к этим убийствам? Они радовались! Они пели: «Кишкой последнего попа последнего царя удавим!»
Кобылинский, в отличие от Николая, знал, что этот стишок написал великий русский поэт Александр Пушкин, и французские революционеры петь его не могли. Народ с восторгом пел во Франции – от края и до края – другую песню, известную под названием «Зa ira!»[52]
Но полковник не стал уточнять, решив, что демонстрация его познаний будет выглядеть бестактностью.
– Ну что ж, – проговорил Николай. – Если Бог попускает тяжелые испытания, надо с честью и достоинством вынести все, что Им для нас уготовано. Так что, Евгений Степанович, голубчик, не волнуйтесь, не мучайте себя и главное, не отчаивайтесь. Ведь всегда хуже тому, кто не знает своего пути. Мне мой жребий известен. Доброй ночи, и да сохранит вас Господь!
Кобылинский ушел, а Николай открыл печную дверцу и долго смотрел на угли, пока от него у него не начали потрескивать усы и борода. Он сел к столу и снова открыл тетрадь.
«Что же это такое – удары судьбы?.. И как их переживать? Мне не раз приходилось слышать комплименты по поводу моего спокойствия и невозмутимости, с какими мне приходилось встречать подобные удары. Незадолго до германской войны во время освящения Иордани мы с Аликс наблюдали из окна Зимнего дворцы за красочным фейерверком. Ракетами стреляли пушки Петропавловской крепости. Вдруг из ствола одной из них блеснуло длинное пламя, и снаряд 45-миллиметрового калибра влетел через окно Павильонного зала Зимнего дворца в галерею висячего зимнего сада, круша все на своем пути – мраморные фонтаны, статуи и, врезавшись в ствол апельсинового дерева, упал, не разорвавшись. Это была простая болванка, применяемая в учебных целях.
Ужас охватил придворных. Закричали женщины. Лица двух лакеев были залиты кровью от множественных порезов мелкими осколками стекла. Я оставался совершенно спокоен. Это нелегко и достигается длительной тренировкой.
Я спросил тогда фамилию офицера, у которого так неожиданно пушка оказалась заряжена не пороховыми ракетами, а снарядом. Мне назвали фамилию – теперь я уже забыл ее.
– Как мне жаль этого офицера! – воскликнул тогда я. – Надеюсь, наказание его не будет чрезмерным. Я абсолютно уверен, что произошла всего лишь досадная случайность.
Когда снаряд пробивал стены Зимнего дворца, я совершенно точно знал, что это не мой снаряд. У меня еще есть, по крайней мере, четыре года. Я никому не говорил и только сейчас впервые признаюсь, что знаю срок моей жизни.
Он открылся мне в откровениях преподобного Авеля и св. Серафима Саровского.
Нам все-таки удалось прорваться через Петербург. Поздно поезд стал у перрона Николаевского вокзала. Было два часа пополуночи. Несмотря на столь позднее время, вокзал сиял огнями, словно на празднике. Возмутительное расточительство электрической энергии, в то время как ее катастрофически не хватает заводам и фабрикам, работающим для нужд победы над внешним врагом. Позже мне сказали: это была праздничная иллюминация по случаю другой победы – якобы над самодержавием. А на самом деле – над Россией.
Несмотря на столь поздний час, публика присутствовала и вела себя по-разному. Одни с болезненным любопытством глядели на мой выход в окружении четырех полковников охраны и двух депутатов Думы, ехавших со мной в моем салоне от Пскова (хотя я их к себе не приглашал). Фамилию одного я забыл – он сказал, что им поручено Думой составить мне почетный эскорт. Другой, по фамилии Бубликов был честнее и тут же заявил, что я нахожусь под негласным арестом и его задача – не дать арестованному скрыться. Его прямо-таки распирало от самодовольства. Скрыться? Мне? От семьи? Положительно эти животные, именуемые «революционными демократами», не подозревают, что в жизни есть вещи, которые важнее интересов собственной шкуры.
Позади я услышал торопливый топот шагов. Это разбегалась моя свита! Бежали мимо меня, обгоняя меня и на меня не глядя. Может быть, от стыда не глядели. А может оттого, что теперь у них появились новые «революционные» убеждения. Ведь даже великий князь, Кирилл, которому я вернул все титульные и династические права, изменил мне первым.
