– Что за тревожная ночь, – устало проговорил Николай.
– Не извольте сердиться, Ваше величество, – извиняющимся тоном произнес полковник.
– Я знаю, Евгений Степанович, что вы по пустякам меня беспокоить не будете, – сказал Николай. – Так что же?
– Здешняя чека получила срочную телеграмму из Екатеринбурга. Тамошнее чековское начальство собирается выслать сюда отряд под командованием некоего Семена Заславского. У него приказ: захватить вас и этапировать к себе. Одновременно возможно прибытие отряда из Омска под началом какого-то матроса Хохрякова.
– Сведения точные? – тихо спросил Николай.
Кобылинский ответил с некоторым сомнением в голосе:
– За абсолютную достоверность ручаться не могу. Но исходят они от человека, который мне лично хорошо известен. Он уже не раз осведомлял меня о различных обстоятельствах, но они были не так важны для того, чтобы я тревожил Ваше величество малозначащей информацией.
– В моем положении не бывает малозначащей информации, – заметил Николай. – Ваши действия?
– Я подчиняюсь непосредственно правительству России, – твердо ответил Кобылинский. – Меня сюда командировало правительство. И только оно, и никакой другой орган или организация, может мне приказывать.
Николай скептически хмыкнул.
– Но ведь того правительства уже нет, – возразил он. – Теперь же у них другое!
– С юридической точки зрения, теперь у нас у всех другое правительство, – не согласился Кобылинский. – И совершенно не имеет никакого значения тот факт, считаем ли мы совнарком законным органом власти или нет, нравится он нам или нет. Никакого другого правительства, которое имело бы реальную, а не только желаемую власть, опирающуюся на военную силу, в России не существует. И поэтому для меня совершенно неважна политическая суть теперешней центральной власти. Главное, имеет ли она достаточно силы, чтобы требовать от моего отряда подчинения.
Николай помолчал, обдумывая его слова.
– Разумеется, по логике и по здравому смыслу, в ваших рассуждениях полный резон, – согласился он. – Осталось только узнать, согласятся ли с ними в этой самой чеке. До Петрограда все-таки далековато…
– Поэтому я не исключаю, что нам придется вступить… в огневой контакт с каким-либо из этих отрядов, – заявил Кобылинский. – Возможно, и с обоими. Личный состав отряда охраны к боевым действиям готов. Я только что получил подтверждение тому.
– Неужели согласны? – с сомнением спросил Николай. – А что же по сему поводу считает этот… комитет нижних чинов? «Товарищ» Дзеньковский не будет возражать?
– Ваше величество, солдатский комитет… – начал Кобылинский.
Неожиданно широко распахнулась дверь, и вошел Дзеньковский. Злобы на его физиономии за прошедший час прибавилось вдвое. Увидев на столе незнакомую тетрадь, подозрительно прищурился и спросил:
– Цо то пан заарештованный контрреволюцию пише?
Николай ответил неприязненно:
– Мне лично пока не известно, что такое контрреволюция! А пишу я отчет о всем, что здесь происходит. Вашему начальству пригодится.
Дзеньковский молча вытаращился и долго, не мигая, смотрел своими круглыми желтыми глазами на Николая. Потом небрежно сказал:
– То пану надо записать и про комитет жолнежовый – то есть солдатский. Про то, что он решил…
Во сне шевельнулся Алексей, и поляк неожиданно перешел на шепот:
– Я сполняю толко волю комитета жолнежового, котрый решил заарештованых мисцевой чеке не отдавать!
– Так ведь это ваше начальство! – удивился Николай.
– Мы не можем подчиняться местным лайдакам даже из чека. Про таких больших арестантов, как пан бывший царь, мы можем подчиниться только председателю Всероссийской чека товарищу Дзержиньскому. Или, в крайнем разе, Свердлову, Троцкому, а то Ленину.
– А если придется стрелять? – поинтересовался Николай.
– Будем стрелять, – равнодушно сказал злобный поляк.
Лимонный лист. Надо сильно потереть,
тогда пахнет[56]
Тетя Ксения, милая, дорогая[57].
