– Остальные соберет и погрузит прислуга, – заявил Голощекин. – Но сразу советую: привыкайте довольствоваться малым. Такого курорта, как в Тобольске, у вас уже не будет!
В это же время, собрав в штабном вагоне своих командиров, комиссар Яковлев открыв сейф и на глазах у изумленных Гончарюка, Гузакова, Чудинова, обоих Зенцовых стал доставать из него под одному николаевские империалы. Получилась внушительная горка золотых рублей. В полном молчании он разложил их столбиками по десять монет. Вышло семь столбиков. Два он придвинул к себе. Извлек из второго сейфа двадцать пачек ассигнаций по сто тысяч в каждой. Четыре пачки разложил по карманам куртки, остальные сдвинул на середину стола.
– Разбирайте, други мои. Это наш честный заработок. Как ни хочется это сознавать, но мы с вами сейчас расстанемся. Быть может, навсегда. А в таких случаях…
– Ты чего это, Константин? – удивленно перебил его Чудинов.
– Дай договорить, – мягко осадил его Яковлев. – У меня нет времени. По моим предчувствиям, мне осталось на свободе несколько часов. Нужно немедленно распустить людей, выдать им деньги, и пусть сами решают – расходиться им по домам или оставаться на службе. Но я должен уйти раньше всех, чтобы не давать повода применить против всех нас силу. Я не считаю необходимым, чтобы из-за меня пролилась ваша кровь и кровь наших бойцов.
Вскочил Гузаков:
– Прекрати, Костя! Противно слушать! Мы тебя никому не отдадим. Будем пробиваться боем.
– Да, – заявил Чудинов. – Уходить – так вместе!
Яковлев вздохнул.
– Товарищи мои… Куда? Куда пробиваться? После всего меня на свободе, а может, и на этом свете никто не оставит. Полагаете, Голощекин и Заславский проявят рыцарское великодушие? Никогда! Им нужно сейчас доказать свою правоту и самым лучшим доказательством их правоты будет моя отрубленная голова. Арест неизбежен, а потом – «убит при попытке к бегству», спасаясь от революционного трибунала… Конечно, факт моего ухода тоже станет доказательством. Но это – меньшее зло. Потому что все равно остается надежда, что правда восторжествует. Но не сразу. А чтоб она восторжествовала, нужно остаться живым. Мертвому мне правда не так нужна.
– Мертвому правда еще нужнее, чем живому!.. – мрачно бросил реплику матрос Гончарюк.
Чудинов все-таки попытался возразить:
– Но Ленин… Ведь ты, Костя, что бы там ни было, ты его личный комиссар. Разве он может тебя предать?
– «Есть множество явлений, друг Горацио, что недоступны нашим мудрецам…»[125] – произнес Яковлев. – Ленин сейчас, в настоящую минуту – мне не защита. Он глава правительства, но само правительство, как мы сейчас убедились, малоуправляемо, и председатель совнаркома, как ни печально, всей реальной власти не имеет. Кроме того… – он внезапно замолчал. – Что такое?
Снаружи послышался рев автомобильных моторов. Он шагнул к окну и увидел удаляющиеся легковой автомобиль и грузовик, которые увозили Романовых и прислугу в Екатеринбург.
– Мы так с ними и не попрощались, – виновато проговорила Новосильцева.
– У меня на это не хватило бы смелости, – проговорил Яковлев.
– У меня тоже, – вздохнула она.
– … Кроме того, – продолжил Яковлев, снова обращаясь к товарищам, – есть обстоятельство, которое может сделать мое уничтожение выгодным и для Ленина.
– Что ты говоришь, Костя! – угрюмо произнес Гузаков. – Не хочу верить.
– Это не вопрос веры, – ответил Яковлев. – Если человек – любой, не обязательно я – обладает сведениями огромной политической и важности… и финансовой важности, добавлю… имел задание эту информацию реализовать, но с делом не справился. И в таких случаях он становится опасен как лишний носитель чрезвычайных сведений. Потому что он может попасть в руки врагу, например. Или использовать информацию в своекорыстных целях… Так что у меня никаких иллюзий нет! – подчеркнул Яковлев.
Все поняли, что спорить нет смысла. Каждый взял свою долю.
Только матрос Гончарюк по-прежнему сидел на своем месте – угрюмый и неподвижный. За все время он не произнес ни слова.
– Что же, Павел Митрофанович! – сказал Яковлев, – будем прощаться? И деньги не забудьте. Долгой была твоя служба. Пора и отдохнуть.
Гончарюк, продолжая сидеть, поднял тяжелый взгляд на Яковлева, потом, уже мягче, внимательно посмотрел на Новосильцеву, скользнул взглядом по ее животу, и она несмело и смущенно улыбнулась.
– Будем уходить на восток? – спросил он. – К Колчаку?
– Исключено! – сказал Яковлев. – Если Голощекин нас в лучшем случае просто расстреляет, то Колчак, прежде чем повесить, запытает. Мне наплевать, но Глафира…
– Василий Васильевич! – перебил его матрос Гончарюк, стрельнув глазами из-под бровей. – Да нет уже здесь Глафиры. Есть Евдокия Федоровна. Правильно я понимаю оперативную обстановку.
– Откуда вы знаете? – изумилась Новосильцева.
– Поезд – очень тесное место. Теснее, чем на корабле.
– Да, тесное… – согласился Яковлев. – Павел Митрофанович! А что – вас есть семья, родные?
