– Yes[122], – шепотом ответил он.
– Means, he has deceived us[123]?
Николай только развел руками.
– Apparently[124], – сказал он.
– Не верю, – прошептала Мария. – Никогда не поверю, что комиссар нас обманул.
– Это почему ше? – презрительно спросила Александра. – Всем известно на белом свете: все большевики есть дети Сатаны. Им никогда не можно верить!
– И Глаше… Глафире тоже?
– И что твойя Гляша? Die bolschewikenhure – большевистская сопачька. Сучька, как говорит мудрый русский народ! Я с самого началя ей не верила! Ни одному слову!.. – закричала она.
– Нет-нет мама, успокойся, пожалуйста, береги сердце, – с горечью проговорила Мария. – Ты верила Глаше, и все мы тоже верили и… наверное, верим. Здесь что-то случилось. Что-то такое, чего они не ожидали.
Александра вздохнула и перекрестилась.
– Теперь, милая моя, – с неожиданным спокойствием и твердостью произнесла она, – ничего неожиданного не будет. И слава Господу нашему, – бледно улыбнулась Александра. – Не надо больше головой ломайт и гадайт – что там впереди? Главное, теперь достоинство челёвека не потерять и молиться за спасение души наших несчастных врагов…
Тем временем на платформе нищие потрясали кулаками, бабы плевали в сторону поезда, солдаты время от времени прицеливались из винтовок в окна классного вагона, в амбразуры блиндированных. Но пока не стреляли. Однако Яковлев сознавал, что достаточно пустяка, мелкой искры, чтобы произошел взрыв. Начнется побоище.
Комиссар увидел, вернее, почувствовал, как по толпе прошла едва заметная волна. Сейчас она выльется за пределы перрона, затопит железнодорожные пути и начнет ломиться в вагоны.
– Хорошо нас встречают, да! Просто замечательно! – заметил матрос Гончарюк. – Главное – душевно. Может статься, увидим вторую Ходынку.
– И опять из-за того же гада, – бросил Чудинов, – что и первая давка.
– Интересно бы узнать, – задумчиво произнес Гузаков. – Кто их сюда зазвал?
– Не догадываешься? – отозвался Гончарюк. – Тот, что читает наши секретные депеши!
Яковлев решил, что медлить больше нельзя.
– Пулеметы! – скомандовал он. – Приготовиться!
Открылись две амбразуры его блиндированного вагона, и толпа увидела направленные на нее стволы двух максимов. Из амбразур соседнего высунулись два томпсона.
– Поверх голов – огонь! – приказал комиссар.
С первыми же пулеметными очередями толпа бросилась врассыпную. Однако десятка полтора бесстрашно остались на перроне и продолжали осыпать Яковлева проклятиями.
– Испугать нас хотел?! Плевать на твои пулеметы! У нас пушки! Готовься на тот свет! И Романова прихвати!..
И, словно по команде, одновременно расступились. Бронепоезд оказался под прицелом двух полевых пушек. Заряжающие загнали в казенники снаряды, клацнули затворные замки. Яковлев увидел около пушек Голощекина и понял, что сейчас будет открыт огонь.
– Машина! – крикнул он в переговорное устройство машинисту паровоза. – Немедленно – полный назад!
Паровоз зашипел, запыхтел и состав медленно начал двигаться назад – в ту сторону, откуда только что прибыл.
Но тут Гончарюк вдруг закричал:
– Василий Васильевич! Табань! Суши весла! Стой! Поезд! Поезд на нашем пути! На нас прет! Сейчас разобьет мои карманные часы!.. И твои тоже! Береги!..
Яковлев высунулся в окно. Прямо на них по той же ветке, на которую сейчас выбирался яковлевский поезд, к станции на всех парах приближался другой состав. Раздался рев паровоза – это машинист подходящего поезда тоже увидел опасность и отчаянно сигналил.
– Экстренное торможение! Полное! – крикнул Яковлев в переговорную трубку.
Заскрипели, завизжали тормоза, но, очевидно, у машиниста сдали нервы, он дал полный тормоз и поезд пошел по рельсам юзом, словно по льду, и неумолимо приближался к стрелке, ведущей на занятый путь. И лишь когда до развилки оставалось метра два, очень медленно, как во сне, остановился. Мимо промчался встречный, гоня перед собой горячий воздух и тоже немилосердно скрипя тормозами, чтобы не проскочить станцию.
Дорога была свободна.
– Пошел! Полный вперед! – скомандовал Яковлев.
– Нельзя, комиссар! – послышался в переговорной трубке испуганный голос машиниста. – Стрелка! Надо стрелку перевести! Опрокинемся!
Гончарюк, не ожидая приказа, бросился к стрелке, ухватил за поворотный рычаг с грузом и медленно попытался повернуть его. Но ничего не вышло. Стрелка стояла словно замороженная. Он попытался повернуть в другую сторону. На это раз рычаг медленно, словно нехотя, поддался, клацнули рельсы, стрелочный фонарь повернулся к поезду белым прямоугольником.
– Ну вот! – сказал матрос, вытирая пот со лба. – Так и путейцем стать можно, если на флот не вернусь!
Он решительно подкрутил свои усы и установил их остриями вверх.
– Не ожидал от вас, Митрофаныч, такой прыти! – восхитился комиссар. – До флота, очевидно, на железной дороге поработать пришлось?
– Я? – обиделся матрос Гончарюк. – Никогда! Вот сейчас первый раз прикоснулся к этому железу.
