Чудное яркое утро. Путаемся во времени. Большевики велели перевести стрелки на целых два часа вперед. Объясняют: для экономии энергии электрического тока. Где в Сибири течет так много электричества, что его надо экономить? Здесь, в Тобольске, электричество зажглось только под «новый» Новый год (его они назначили нам на 18 декабря) на пять минут у нас, т. е. в бывшем губернаторском доме (они называют его Дом свободы – вот уж издевательство!), в ихнем губкоме и доме Совдепов (и ко мне уже приклеиваются слова– уродцы!). Целых пять минут свет горел в гостиной, и так ярко, что даже заболели глаза от долгой непривычки. Должен заметить, что электрические лампы даже в Зимнем дворце были вполовину менее яркими. Потом выяснилось, что в наш «Дом свободы» электрическую энергию пустили освещать помещения по ошибке».
Николай макнул ржавое стальное перо в пузырек с чернилами, разведенными водой до серого цвета – приходится экономить. Пальцами снял ворсинку с пера, подышал на него и, поразмыслив, отложил.
В доме неумолимо расползалась стужа, проникала во все щели, во все уголки, подбиралась к кровати, на которой одетыми спали жена и сын, прижавшись под двумя одеялами друг к другу. Голландская печь, которая вчера в такое же время весело пела и трещала, сейчас остыла, морозный поток стелился по половицам, и Николай стал его ощущать даже через подошвы валенок. Вот так: именно сегодня, в светлый праздник Рождества Христова, хотя уже солнечным днем красная ниточка термометра показала – 42о по Цельсию.
В коридоре загрохотали сапоги. На пороге появился унтер-офицер Воскобойников и аккуратно положил у печи охапку березовых дров, сверкающих с мороза, как сахар.
– Гражданин Романов! – гаркнул он, отдавая честь. Полушепотом продолжил: – Ваше императорское величество, дров больше не будет.
И растерянно развел руками.
Сначала Николаю показалось, что тот пошутил – подобные дерзкие шутки со стороны солдат охраны, которые обольшевичивались прямо на глазах, случались все чаще. По объему злобы в них можно было судить, как меняется отношение солдат к семье. Вовсе не так, как напутствовал охрану Керенский, напомнивший солдатам при отъезде, что лежащего не бьют. В Тобольске понемногу начали бить, но не сильно – пока все больше злобными репликами по разным поводам и без поводов. Но в то же время среди части остальных солдат сочувствие к Романовым росло. И уже время от времени возникали инциденты между насмешниками и сочувствующими, правда, короткие и без последствий.
Главной причиной растущего недовольства была неопределенность положения охраны. Керенский, пообещавший им командировочное содержание в десятикратном размере, перестал платить уже в сентябре. После октябрьского переворота денежные переводы на содержание Романовых вообще прекратились. На телеграммы Кобылинского Кремль долго не отвечал. Наконец пришло указание из совнаркома снизить довольствие арестованным до 600 рублей в день – это при том, что десяток яиц на рынке 3000 совдеповскими.
Романовы и их охрана стали жить в долг – на подачки, которые удалось собирать по городу Татищеву, Долгорукову и Кобылинскому. Горожане давали плохо и всегда тайком. Брали векселя за подписями Долгорукова и Татищева, прекрасно понимая, что никто по ним не заплатит. Скоро повар Харитонов известил Николая: «В долг больше в лавке не отпускают». И вот еще и дрова…
Но унтер Воскобойников всегда был на стороне Романовых.
– А что, – не поверил своим ушам Николай, – разве весь лес в Сибири уже вырублен?
– Никак нет, лесу очень много, еще на триста лет династии хватит, – виновато объяснил унтер-офицер и покраснел, поняв, что сморозил глупость насчет династии. Николай, казалось, не расслышал его последних слов.
– Так что же, голубчик? – чуть усмехнулся в свои рыжие, тронутые пегой сединой усы бывший император.
– Да ведь… – он беспомощно развел руками и умолк.
– Говори, Воскобойников, смелее! – приободрил его Николай. – Надеюсь, мне можно доверять.
– Воспретили-с, Ваше величество. Гражданин тобольской военный комиссар приказал: «Сегодня царю дров не давать совсем!»
– Так отчего же?
– Оттого, Ваше величество, что поп вчера в конце обедни провозгласил многая лета Государю императору Николаю Александровичу и всем близким и присным его. Теперь в чеке кричат: монархический заговор, попытка открыто провозгласить возвращение царской власти… Эх, если бы вправду!.. – грустно вздохнул унтер-офицер.
Николай взял свечу, направился к окну, долго всматривался в темень, но ничего не мог увидеть, правда, он и не особенно старался. Он просто не хотел, чтобы унтер видел его лицо. Воскобойников выжидал, потом не выдержал и деликатно кашлянул.
– Да, голубчик? – обернулся Николай. – Извини, задумался…
– Свечечку-то… – сказал Воскобойников. – Свечечку с подоконника убрать бы надо, Ваше величество.
– Отчего? – удивился Николай.
