В действительности свод документов, касающихся военного похода Дракулы против Мехмеда в 1462 г., ввиду обилия свидетельств очевидцев с обеих сторон представляет собой едва ли не самый исчерпывающий источник для изучения происходившей в XV в. крупной военной кампании. При всем различии мнений, высказываемых относительно тех или иных сторон жизни Дракулы, в изложении событий у повествователей, официальных придворных историографов и дипломатов наблюдается поразительное совпадение по части фактов и тематик. Это единодушие выражено в документах на многих языках (итальянском, латинском, русском, немецком и т. д.), и оно вряд ли могло быть результатом некоего хитроумного заговора, на который его норовят списать любители исторических конспирологий. Наиболее убедителен тот факт, что устные народные предания румын, несмотря на все попытки придать преступлениям Дракулы рациональные мотивы, в значительной степени совпадают с нарративами других народов — немецкими, греческими, турецкими, славянскими и даже южно-балканскими, — тоже сочиненными во времена, когда некоторые из балканских языков еще не имели письменности. Хотя при отсутствии других документов к фольклору следует относиться с известной предосторожностью, он остается законным инструментом изучения, особенно когда дело касается событий, происходивших на протяжении почти двух сотен лет до того, как письменно зафиксированные истории о Дракуле впервые попали в поле зрения хронистов (например, строительство замка Дракулы). Почему нам не верить народным балладам и поэмам, пускай и претерпевшим последующие искажения, но при этом всецело доверять официальным историкам и мемуаристам, в большинстве случаев ангажированным и восхвалявшим каждый своего господина, поскольку за это им и платили жалованье? Панегирист, перевирающий события, чтобы оберегать положительный образ своего господина, едва ли был феноменом XV в. Особенно очаровывает в Дракуле то, что память о нем до сих пор бережно хранится в румынском народе, хотя румынская государственность знавала и других, куда более выдающихся, чем Дракула, правителей; но именно его фигура породила богатый фольклорный пласт, пока еще не в полной мере изученный. В целом мы, соавторы, были более склонны верить в подлинность тех событий, которые отражены во многих источниках самого разного происхождения, — в противовес фактам, которые указаны только в каком-то одном источнике.
На основании всего многообразия источников мы вынуждены сделать вывод, что наш герой — человек жестокий и по части злодейств весьма изобретательный, прямо виртуоз. И хотя посажение на кол прежде всего служило ему способом расправы с его противниками, он не брезговал и множеством других способов казни, в том числе сжигал на костре, варил заживо, живьем сдирал кожу, отрубал руки-ноги, не делая различий по полу, национальности или возрасту казнимых. И конечно, мы не верим кошмарной статистике папского легата епископа Эрлау, доносившего папе, что Дракула умертвил 100 тысяч человек, — и это во времена, когда все валашское княжество насчитывало от силы полмиллиона жителей. Будь эта статистика правдива, по одному только числу жертв она, без сомнения, вывела бы Дракулу в разряд самых кровавых мясников за всю историю. Мы не принимаем на веру эту оценку на том простом основании, что такого рода огульная статистика почти всегда ложна, к тому же эту чудовищную цифру не подтверждает ни один другой источник. В других случаях, например, когда упоминаются 20 тысяч бояр, которых Дракула в начале своего правления лишил жизни прямо во внутреннем дворе дворца в Тырговиште, эту конкретную цифру легко опровергнуть простым обмером дворцового двора, который, судя по площади, мог вместить самое большее несколько сотен человек. Такие же серьезные сомнения вызывают сведения о массовых убийствах в замке на Арджеше, где мог бы поместиться гарнизон численностью чуть больше сотни человек.
Но опровержение самих этих чудовищных количеств жертв Дракулы не снимает подозрения, что Дракула все равно превосходил злодеяниями других тиранов эпохи Ренессанса, во всяком случае по числу им убиенных. Но и тут остается вопрос: разве он убивал исключительно ради удовольствия, как свидетельствовали его недоброжелатели, уподобляя его самым гнусным и растленным древнеримским императорам? Испытывал ли он болезненное удовольствие при виде своих корчившихся от боли жертв, каковая патология больше ассоциируется с Иваном Грозным и с Жилем де Ре, прототипом одиозного серийного женоубийцы по прозвищу Синяя Борода? Был ли Дракула в медицинском смысле психопатом, каким его выставляли немецкие памфлеты, и убивал ли людей просто так, без всякого смысла и цели? Был ли Дракула садистом? Вот вопросы, которыми мы по меньшей мере вправе задаться, даже не имея документов с более предметными сведениями касательно психологического склада Дракулы.
