В главном холле отеля Воронин задержался, переговорил с администратором, догнал шефа, усевшегося в машину, и доложил:
– Вот номер, куда звонила Лия Шуман. Это в Сочи.
– Разведай адрес и вообще всё о семье Шуманов, – велел Сосновский.
– Сделаю! – ответил Воронин, прикидывая к кому из бывших коллег обратиться.
Борис Абрамович потер влажный лоб и качнул ладонью:
– Гони в больницу. Пусть проверят, что он со мной сотворил.
«Мерседес» рванул поперек улицы и проскочил впритык под стволом танка. Немецкий салонный фильтр оказался беспомощным против сизых клубов русского выхлопа. Борис Абрамович зажал нос.
ОРТ. В дни путча на улицах Москвы под гусеницами БМП погибли три человека, ставшие «Героями Советского Союза». Если бы Сосновского задавил танк, звезду героя следовало бы дать танкисту.
Зимняя Москва уже знакома Марку. Путь от гостиницы вдоль главной улицы города наполнен теми же звуками. Вот к остановке подъезжает автобус с заиндевевшими стеклами, устало лязгает дверьми. Мотор гудит натужнее, чем летом, но на морозе звуки чуть мягче и медленнее. Замерзшие пассажиры, толкаясь, лезут в автобус, отогревают пальцы, отсчитывают монеты. У всех унылые раздраженные лица.
А рядом Концертный зал с великолепным орга́ном. Сегодня там концерт Вдохновение, заряжающий энтузиазмом. В зале будет много свободных мест, но не для них. Почему?
Двигатель рыкнул белыми клубами, серые тела качнулись в отъехавшем автобусе, проталины на окнах затянуло влажной изморозью.
В Концертный зал имени Чайковского Марк с отцом пришли за два часа до полуночи. Предстояло священное таинство – особая настройка органа. Марк подрос и уже не мог прятаться в тесной акустической камере. Не беда – мальчик подслушивал работу Генриха Фоглера снаружи. Те же системные манипуляции с регистрами труб, секретов в тайном искусстве почти не осталось.
Королевская настройка завершилась. Двери служебного входа открыли для посетителей. Гости передавали открытки охраннику и проходили в Концертный зал. Все выбирали места по центру. Приглушенный свет скрывал Марка в верхнем ряду у стены. Зал в виде амфитеатра дарил отличную акустику каждому.
Мальчишка из любопытства подглядывал и подслушивал. Гостей было меньше, чем прежде, но тот амбициозный господин с растущей плешью пришел как всегда. Намерен ли он мстить после того, что случилось в гостинице? Для него теперь не секрет личность исполнителя.
Марк напряженно прислушивался. Гость был спокоен, погружен в себя, настроен серьезно. Видимо Сосновский хочет получить стопроцентный эффект от концерта.
На сцене отец. Он исполняет токкату. Играет правильно и точно, почти как обычно, но с ноткой грусти. Это последний концерт в Москве, как сказал папа. Хартман уже объявил, что закрывает программу.
После тридцатиминутного концерта Марк юркнул в гримерку вместе с отцом. Туда же пришел Фоглер. Марк знал о пагубной страсти настройщика к проституткам и удивился, что тот не спешит в отель. Генрих вертел в руке штиммхорн, в его голосе чувствовалась легкая грусть.
– Вот и всё, Шуман. Прощай, Москва!
– Ты называл Москву дырой, – напомнил Санат.
– Дыра затягивает, я втянулся. И знаешь почему? – Генрих искривил рот в болезненной улыбке: – Москвички очень красивые, и стоят недорого. Представь, перед тобой молодое тело и ты можешь…
Фоглер нервно ткнул острием штиммхорна в стол, затем еще и еще раз. Санат одернул настройщика:
– Здесь Марк!
Генрих бросил взгляд на мальчишку, стиснул штиммхорн до побелевших пальцев, но руку остановил.
– Сохранить здесь на память королевскую настройку или нет? Вот в чем вопрос.
Марку хотелось выскользнуть из гримерки, он торопливо предложил:
– Я верну прежнее звучание.
– Заставишь папу сесть за пульт?
– Есть тяги. Но можно и без них.
– Это невозможно! – отрезал Фоглер. – Но раз ты вызвался помочь, бери мои инструменты, крути, как придется. Держи штиммхорн.
– У меня свой! – продемонстрировал Марк.
Генрих перевел удивленный взгляд на Саната. Тот поспешил объяснить:
– Сын выпросил на день рождения года три назад.
Фоглер буравил Марка злым взглядом:
– Три года играешь в настройщика? Да ты парень зарвался. Бить надо было мальца, Шуман!
Марк выбежал из гримерки и скрылся в недрах орга́на. Он старался восстановить классическое звучание труб и прислушивался к происходящему снаружи.
Зрители отходили от психоделического транса, поднимались из кресел, шли в фойе для фуршета. Теперь они разговаривали, но не о творческих планах и Вдохновении. Почти все обсуждали какой-то важный договор политиков в Беловежской пуще, постоянно употребляли новое непонятное слово СНГ.
Андреас Хартман обходил гостей и с несвойственным дипломату воодушевлением выпивал один бокал за другим. С Сосновским у него состоялась особо доверительная беседа.
– Борис, я покидаю Москву. Миссия выполнена.
– Какая еще миссия?
