– Для западных политиков это важно, – не разделял возмущения Хартман.
– Я им прямым текстом – действуйте через меня, не прогадаете. Они кивают, но стараются выведать и обходные пути. Бесхитростные наглецы! И эта улыбка в тридцать два зуба – полюбуйся какой у меня классный дантист.
– Дантисты в Америке дорогие, – согласился Хартман, отрезая кусочек от огромного стейка.
– И не пьют, гады! Знаете почему? Ждут концерт. У каждого в кармане открытка с монументом Вашингтону. Власть им подавай! А мне не дают. Русским не полагается! Вот такая у них дружба – мы приказали, ты сделал. А что ты лыбишься? С вами немцами точно также!
– К черту проблемы! Перед тобой лучшее вино, – успокаивал Хартман.
– Выпьем. Что еще остается.
Они выпили дорогущее французское вино, рекомендованное сомелье ресторана к говяжьему стейку. Борис Абрамович с остервенением прожевал мясо, смахнул соус с губ, достал долларовую купюру, перевернул обратной стороной.
– Видели, да? Я только сейчас разглядел.
– One dollar, – равнодушно прочел Хартман.
– Вы сюда смотрите. Пирамида! А вместо вершины Всевидящий глаз. Сияет над всем миром. Это же Пирамида Власти! Вот ступени: Вдохновение – Воля – Влияние, а сверху отделенная и недосягаемая Власть!
– Пирамиду на долларовой купюре при Рузвельте напечатали перед второй мировой, – разглядывал банкноту Хартман.
– Тогда янки и прибрали власть в мире к себе. Там еще фраза на латыни «Новый порядок на века». Новый! На первые ступени Пирамиды допускают, а высшая только для них. Вот такой теперь в мире порядок.
– Ordnung muss sein! Орднунг мусс зайн! Порядок превыше всего, – согласился Хартман, возвращая купюру.
– У-у, немчура! Вы тоже для Власти рылом не вышли. Безбилетник!
– Вы им нужны, Борис. Следующий раз пригласят, – подбодрил Андреас.
– Ага, на Влияние. Влияние у меня и так из глаз брызжет! К черту вино. Крикните гарсону, пусть виски тащит. Да не шоты – бутылку!
На столе появилась бутылка шотландского виски и лед. Сосновский выпил крепкий напиток как воду и похвастался:
– Я был ученым, планировал стать Нобелевским лауреатом. Да-да! Мы Йели-Гарварды не заканчивали, но тут кое-что есть. – Он постучал себя пальцем по лбу.
– Вы много пьете, Борис, – пожурил друга Хартман.
– Много? Вы с теорией относительности знакомы?
– Эйнштейна?
– Он тоже не дурак. Но я на себе поясню. – Борис Абрамович выпил и, орудуя вилкой и ножом, рассказывал с полным ртом: – Когда я занимался математикой, от бокала вина отказывался: сразу сознавал, что хуже понимаю проблемы и проигрываю в конкуренции с другими учеными. В бизнесе я чувствовал себя легко, даже если выпивал бутылку водки. Но тем не менее понимал, что и здесь есть конкуренция. А в политике…
Сосновский скривил рот, заелозил языком, пытаясь выковырнуть застрявший кусок мяса.
– Хуже трактира! У них даже зубочисток нет. – Он выковырнул мясо ногтем и отодвинул тарелку со стейком. – В политике, Андреас, я могу выпить литр виски, но всё равно буду разбираться лучше, чем вы и другие. Вот такая относительность. Наливайте!
Андреас льстиво кивал, наполняя стаканы.
После ресторана немец повел друга Бориса на территорию Йельского университета к Вулси-Холлу. Сосновский недоумевал:
– Университет – пуп вселенной! Почему? У студентов ветер в голове. Мальчики мечтают о девочках, а не о политике.
– Пустую голову легче заполнить демократическими принципами.
– Помню-помню – тем, что нравится США.
– Так и есть! Образование, бизнес и государство в США единый организм с общей кровеносной системой, а в качестве сердца и мозга выступают тайные общества и закрытые клубы. Сейчас увидите.
Было без четверти полночь когда они подошли к зданию холла. В концертный зал заходили влиятельные гости с открытками.
Хартман придержал русского гостя в сторонке и с почтением нашептывал:
– Это Рокфеллер. Это старик Ротшильд. За ними глава семьи Морган. Не разговаривают, хотя сто лет знают друг друга.
– И сто лет решают за нас, – проворчал БАС.
– Этого вы должны знать – Генри Киссинджер, динозавр политики, куда ж без него. Та дама – Хиллари Клинтон. Сначала мужа на трон посадила, потом и сама полезет. Ее Билу концерт ни к чему, у него уже второй срок – последний. А это Джордж Буш младший. Старший уже был президентом, и сын далеко пойдет. Он не только в Йеле учился, но и родился здесь.
– А негр что там делает? – возмутился Сосновский.
– Тише! Темнокожий юрист из Чикаго ради толерантности. Обама, кажется.
Двери закрылись. Хартман расслабился и сразу стал тем, кем он был – сильно выпившим и уставшим. Он пробормотал заплетающимся языком:
– Чтобы стать хозяином, политик сначала изображает слугу. Перед выборами. А после… – Дипломат с отвращением плюнул и ушел неверной походкой, бросив на ходу: – Я спать.
– Что русскому хорошо, то немцу смерть! – крикнул ему вслед Сосновский.
Борис Абрамович заметил рядом с холлом сосредоточенного Саната Шумана. Позвал:
– Эй, музыкант! Ты что-нибудь слышишь?
– Плохо, – соврал Санат.
– А я ни черта! Что исполняют?
– Для четвертой ступени Пирамиды существует единственная фуга.
– Им фуга мне фига!
