— Все нормально, мам. Мы ведь оба всегда понимали, что когда-то этот день настанет, и он настал сегодня. Я все расскажу вам, майстер Гессе, — сдержанно вымолвил Хагнер. — Сам и безо всякого давления и угроз с вашей стороны. Готовы выслушать?
— Для того я здесь, — согласился он коротко, и парнишка кивнул, осторожно высвободив руку из пальцев матери:
— Вы правы, окно было вскрыто для того, чтобы я мог оказываться снаружи — я делаю это каждую ночь при помощи этой самой веревки. Отсюда моя болезнь; я просто застудился в снегу. Заболел впервые в жизни…
— Зачем ты это делаешь? — тихо спросил Бруно, когда тот запнулся, смолкнув, и Хагнер отвел взгляд, пребывая на грани того, чтобы утратить свою недетскую выдержку, сохраняемую до сей поры.
— Затем, что… — начал он; осекшись, замер снова, собираясь с духом, и договорил, с усилием подняв глаза: — Это я ваш вервольф, майстер Гессе.
— О, Господи, — прошептала Амалия, закрыв ладонями лицо. — Боже Святый…
Два мгновения Курт молчал, осознавая услышанное и понимая, что услышал ожидаемое, что нечто подобное уже почти знал доподлинно, почти был уверен какой-то частью сознания, что вывод может быть именно и только таким. Это было явно, логично, и — это было невероятно.
— Вот как, — отозвался он, наконец, и Хагнер хмуро шевельнул губами в гримасе, даже отдаленно не похожей на улыбку:
— Я только что сделал самое важное признание в своей жизни, признание, ведущее меня к смерти, а вы мне не верите?
— Если это правда, — осторожно вмешался Бруно, с очевидным трудом скрывая растерянность, — если и впрямь все так, как ты говоришь…
— Он же в этом не виноват! — оборвала его Амалия, отчаянно стиснув руку сына. — Он родился таким, это просто… просто вдруг стало так! Ведь это не грабитель, не преступник, как вы говорили, майстер инквизитор, он не выбирал такой путь сам, это почему-то свалилось на него, на нас! Максимилиан не управляет собой, он не подчиняется сам себе, когда это происходит; он не помнит ничего, что творится с ним ночами, майстер инквизитор, прошу, он не может быть признан виновным!
— Мама, — строго оборвал ее Хагнер, и та умолкла, точно споткнувшись о произносимые ею звуки, снова уткнувшись в ладони лицом и уже не пытаясь сдерживать плача. — Я не хочу оправдываться, — продолжил он, со все большим усилием произнося слова выдержанно, — однако она говорит правду: этот охотник ошибся, я не контролирую себя в том облике. Наутро я не помню ничего из того, что происходило ночью, а ночью, скорее всего, не осознаю, кем был днем. Это происходит каждый месяц вот уж второй год.
— Вот как, — повторил Курт ровно и, помедлив, вздохнул: — Что ж, вот какой вопрос я задам вторым, Амалия… Амалия! — повторил он, чуть повысив голос, и та вскинула глаза к нему, закаменев на месте. — Только что твой сын сделал признание и впрямь нешуточное. Ты ведь это понимаешь. Должен заметить, что люди, сознающиеся в том, что они суть колдуны и даже стриги, попадались мне за время моей службы. Бывало также, что их родня, не сумев переубедить, просто принимала правила их игры и начинала им подыгрывать. Если нечто подобное есть и в твоем случае, если до сей минуты ты лишь поддерживала фантазии Макса — думаю, самое время сказать об этом. Пусть он оскорбится, разозлится, пусть что угодно, но альтернатива куда хуже. Игры кончились. Это — понятно?
— Никаких игр, — обессиленно выговорила Амалия сквозь слезы. — Я была бы счастлива, окажись мой сын сумасшедшим. Но он…
— Тварь, — подсказал Хагнер, и она зажмурилась, болезненно закусив губу. — Нет, майстер Гессе, все именно так, как я вам сказал. Все ваши меры безопасности, все предосторожности — все не имеет смысла, потому что зверь здесь, среди людей. Эта метель помешала нам покинуть трактир прежде полнолуния, и вот к чему все пришло. Наверное, мне надо было уйти одному; в конце концов, если б я заплутал в снегах и умер, это, быть может, было бы к лучшему — для всех.
— Максимилиан, не надо… — начала Амалия с ужасом, и тот прервал ее снова:
— А как надо, мама, надо — что? Я вчера убил человека. Ты знаешь, каково это? Нет. А я — я теперь знаю.
— Ты не владел собой…
— От этого не легче, — снова сбавив тон, с внезапной усталостью отозвался Хагнер, бросив исподлобья взгляд на Курта. — Это ничего не меняет. Последний шаг совершен, и теперь… я не знаю, как мне быть. Не знаю, что делать.
— Во-первых, — как можно участливее произнес Курт, — рассказать мне все по порядку, с самого начала, для чего успокоиться.
— Успокоиться? — нервно усмехнулся парнишка. — Я не хотел делать то, что сделал, не хотел быть таким, какой я есть… Я сам понимаю, что мне среди людей не место, но я знаю, что мне грозит, а потому успокоиться, майстер Гессе, сложно.
— Ты сам сказал — вы всегда знали, что придет день, когда перед тобой будет сидеть инквизитор, а значит, случилось то, чего ты всегда ждал. Ведь ты думал об этом дне, Макс? Пытался прожить его заранее.
— Я прожил немыслимое количество этих дней. Столько, что уже устал проживать дни другие. Но то, что вы мне уготовите…
