— Пятое полнолуние я провел в подполе, запертым. И, когда стало ясно, что ничто не переменится, мы ушли.
— А не пришло тебе в голову поговорить со священником, который так благоволил к тебе?
— Где было бы его благоволение, — невесело усмехнулся Хагнер, — когда он узнал бы, что я такое? Он сдал бы меня… вашим. А в двенадцать лет умирать страсть как не хочется, майстер Гессе, тем более на костре. Тогда я был еще и впрямь ребенком, тогда я думал, что все это может кончиться — когда-нибудь, или что я смогу жить с этим, соблюдая меры предосторожности… Тогда я не понимал, насколько все серьезно. Мы переходили с места на место, в дни полнолуния уходили подальше от людей. Веревка, которую вы нашли, по которой я спускался из окна — обыкновенно она употреблялась, чтобы связывать меня. Со временем… я этого не помню, потому говорить могу только со слов моей матери… со временем мои превращения заходили все дальше, и однажды я стал настоящим зверем. Петли, меня спутывавшие, были рассчитаны на существо с другим строением тела, и веревка упала. Я удрал.
— Это было в лесу, — снова вмешалась Амалия. — В глухом лесу — там не было людей, и Максимилиан никому не мог навредить. И он вернулся к утру.
— Это случалось еще не раз, — продолжил Хагнер, — пока мы разобрались, какие именно надо делать узлы, чтобы и в ином облике я оставался связанным.
— Но ты всегда возвращался.
— Я приходил в себя неподалеку от мест наших стоянок, — кивнул парнишка. — Быть может… нет, я не знаю, почему я не убегал вовсе. Но — да, и мы тоже это заметили, посему временами, когда не было подходящего помещения, где меня можно было бы содержать, не вызывая подозрений, я просто уходил в ближайший лес накануне вечером. Утром я всегда обнаруживал себя поблизости от опушки. И здесь, не имея возможности уйти или спрятаться, я просто спускался наружу через окно, зная, что поутру возвращусь обратно. Однако делать это приходилось заранее, не дожидаясь, пока обращение начнется, и притом в чем мать родила; потому я и заработал горячку… И был бы рад, если б этим все и окончилось.
— Так значит, в ту ночь, когда были убиты кони в стойлах — ты был снаружи? Как ты сумел отпереть ворота?
— Я не знаю, — отозвался Хагнер тяжело. — Ведь я ничего из своих ночных похождений не помню… и, быть может, слава Богу. До сих пор я думал, что смогу это преодолеть, что, соблюдая осторожность, можно будет свыкнуться и с такой жизнью. Когда были убиты лошади… мне было не по себе, но я попытался сам себя успокоить — «это всего лишь лошади». Но смерть человека — это то, с чем смириться я не могу. Я опасен, и это уже подтверждено, в этом нет сомнений. Я сделал это однажды… я этого не помню, но зверь во мне — помнит, а значит, я сделаю это снова. Если хищник хоть раз попробует человеческого мяса — это всем известно, он желает повторения. А когда-нибудь тварь возьмет верх, и я стану, как те, о ком рассказывал этот охотник. Не хочу. Вы наверняка мне не поверите, майстер Гессе, но я уже готов был заговорить с вами и сам, уже почти решился открыться и сознаться…
— Максимилиан!
— Сколько раз я мог бы убить и тебя? — оборвал Хагнер хмуро, и Амалия запнулась, неверяще замотав головой в отрицании. — Просто чудо, что этого не случилось до сих пор. И — да, я сегодня думал об этом. И потому… наверное, было какое-то даже облегчение, когда все решилось за меня.
— Мой помощник прав, — возразил Курт, — еще ничего не решилось.
— Я убил человека, — напомнил Хагнер сумрачно. — И я сам не человек. Что тут решать? Он был прав и еще в одном: я уже давно повзрослел, майстер Гессе, и вполне понимаю, что будет дальше.
— Да скажи же ему, наконец, — почти со злостью потребовал Бруно, и парнишка непонимающе нахмурился, переведя взгляд с одного на другого.
— Что сказать? — уточнил он растерянно; Курт вздохнул:
— И он снова прав… Дело не столь просто, как тебе представляется, Макс. Положим, вы оба не сошли с ума, и ты впрямь являешься столь необыкновенным созданием; убедиться в этом я смогу этой же ночью, ведь полнолуние еще не спало. Положим, и убитые кони, и тот несчастный — действительно твоих рук дело. Допустим также, что ты не намерен бежать и готов сдаться.
— Я
— В таком случае, — кивнул он, — это означает, что ты вручаешь себя Конгрегации. Однако ты напрасно изготовился к смерти; как уже было сказано, смягчающих обстоятельств в твоем случае намного больше, нежели аргументов вины, а это, Макс, может значить многое для тебя.
— Что именно? Сможете выбить мне заключение вместо казни? Будете содержать меня в клетке? И сколько лет — всю жизнь? Для чего? Ведь это не хворь, не вылечится.
— Максимилиан, — с отчаянной надеждой в голосе оборвала его мать, — постой, послушай, что он скажет. Не надо так.
