— Она училась в художке какой-то, окончила ее, хотя рисовала так себе, — продолжала свой рассказ Лиза. — Видела я ее работы. Посредственная мазня, короче говоря. Как она дядь Лешу окрутила, ума не приложу. Ну да, она красивая. Как манекен. И денег как у дурака фантиков. Но вообще-то на нее настоящие люди искусства при всем ее богатстве смотрели косо. Как на ту, которая просто втерлась в их среду, хотя прав на это не имела…
Эти слова больно отозвались в сердце Симы. «Не делаю ли я то же самое? — горько подумала она. — Пытаюсь втереться не в свою среду…»
В это время к столу вернулся Александр. Ему тотчас подали его заказ — что-то похожее на большой бутерброд. Орлов-старший принялся за еду, но Сима понимала, что при этом он внимательно слушает то, что говорит его дочь.
— Короче говоря, нормальная художественная туса ее откровенно игнорила, а она из кожи вон лезла, чтобы всем вокруг доказать, что она профессионал и крутой специалист, — пренебрежительно говорила Лиза.
— А вот здесь ты не права, — заметил Александр. — Ее хватке завидовали видавшие виды опытные галеристы. Уж что-что, а продавать Жанна умеет. Как художник она была полное го… кхм, ну вы поняли… А вот коммерсант она превосходный. За ней еще все время таскался этот искусствовед… ну, как его?
— Павел? — наморщив лоб, вспомнила девушка.
— Да-да, — подхватил отец. — Все набивался ей в компаньоны. Только она сразу в Лешку вцепилась. Как клещ подкожный! Ты говоришь, «чем она его взяла». Да тебе лучше не знать.
— А, на секс подсадила, — презрительно фыркнула Лиза.
— Лизка! — прикрикнул на нее отец.
— Ну что «Лизка». Можно подумать, я не знаю, откуда дети берутся, — вздохнула девушка.
— Вот детьми она его и привязала, — сердито договорил Александр. — Такой финт не у всех проходит, детьми не каждого мужика привяжешь, но ведь Лешка у нас порядочный! Идеалист. Таких сейчас вообще не делают…
— Пап, — тихо сказала ему Лиза, указывая глазами на Симу.
— Простите, — все еще сердито сказал Симе Орлов-старший. — Вечные домашние разборки. Я, когда о Жанке разговор заходит, всегда из себя выхожу. Она же сразу увидела Лешкин потенциал и набросилась на мальчишку-старшекурсника. Я уже тогда ее насквозь видел, только Лешка меня слушать не хотел. А Жанку всегда интересовали только деньги. Пардону прошу — БОЛЬШИЕ деньги! Меня, скажем, они тоже интересуют, но не так же! Я пиявить никого и в мыслях не имел, все вот этими руками… Тьфу!
Он отвернулся.
— Видите, — грустно сказала Лиза, адресуясь к Симе, которая сидела-помалкивала, только во все глаза смотрела и впитывала всем своим существом картину, которая перед ней разворачивалась. С этой стороны она Лешу не знала совершенно… Бедный!
— Вот так она всегда и делала, — добавила Лиза. — Где она появлялась, там всегда был какой-то кипиш. То есть там, где ее именно насквозь видели.
— И главное — «Алекс!» — Было видно, насколько «завелся» Александр, вложив в это имя как можно больше яда. — Кликуха какая-то собачья! Именно Жанка настояла, чтобы инфантильное, как ей казалось, имя Леша превратилось в Алекса, и называла его именно так. Уверяла, что это стильно и «продаваемо». А вскоре мой мягкотелый братец и сам привык так представляться. А скорее всего, ему было все равно, как называться, лишь бы заниматься любимым делом.
Он снова сердито отвернулся.
— Да, это точно, — подхватила Лиза. — Жанна очень старалась впихнуть дядь Лешу в ряды модных художников, в их стильную тусу, но получалось это неважно. Это ж дядь Леша. Он никогда не «впихивался» ни в какие рамки, и этот гламур был ему совершенно не нужен. И вот одна-ажды…
— Не нагоняй ты, — отмахнулся Орлов-старший. — У него внезапно очень дорого продалась за рубеж одна из его картин, написанная в жанре гиперреализма, а там такое любят. Жанка, конечно, тут же сделала стойку. Деньгами запахло — большими деньгами! Почему бы не превратить покладистого мужа в дойную коровку? А вот на-ка выкуси — зарабатывать творчеством большие деньги Лешка был не способен.
— Да не то чтобы не способен, пап, — возразила Лиза. — Он просто терпеть не может клише. Всегда отказывался рисовать на заказ и принципиально не повторял свои картины. Вот как бы хорошо ни продался оригинал. Он такой эмоциональный, что скорее мог в порыве страстей уничтожить почти готовую работу. Месяцами к мольберту мог не подходить, если у него не было вдохновения. А Жанна к нему все приставала: «Ну, что ты не рисуешь, как ЭТОТ, он несколько миллионов стоит» — и имя какое-нибудь называла. «Или вот как ТОТ, мы бы денег заработали кучу». Заколебала.
