«Тогда ей следовало попросить написать не ее с детьми, а ее с мужем и детьми. А еще лучше не портретами маяться, а вместе почаще быть», — подумала Сима, но вслух ничего не сказала. Зато эхом ее мыслей отозвался Алексей:
— Но ведь семью восстанавливают живые люди, а не… предметы искусства, даже очень востребованные. Это снова был… бизнес, а не семья. Но… Незадолго до гибели Аркаши я все же уступил и начал писать их — Жанну, Стеллу и Аркашу. И… вот на этом портрете меня и скосило.
Сима безотчетно взяла его за руку — не могла не взять. Они шли рядом, и руки их почти соприкасались. А услышав откровение когда-то близкого, но ставшего вдруг чужим и далеким человека, она потеряла контроль над своим телом — так бывает. Ее пальцы сами охватили его ладонь. Их руки словно зажили своей жизнью — два потерявшихся зверька, которые от ужаса одиночества жмутся друг к другу, спасаясь от огромного и враждебного мира. А они сами продолжали идти рядом, не глядя друг на друга, и Сима просто слушала его рассказ. А рассказ был почище Симиного привычного «кино» — тем, что был именно в таком же фантасмагорическом стиле, но тем не менее события эти происходили в реальности.
— А скосило меня вот что, — говорил отрешенно Алексей — говорил как человек, уже много раз переживший в себе трагедию потери ребенка, снова и снова; смирился наконец, признал ее как свершившийся факт и уже мог говорить о ней. — Я не дописал портрет, работа была в процессе, и вместо Аркашиного лица был пока просто абрис, незакрашенный кусок холста. А Аркаша погиб. Это мой врач и называл «мистическим мышлением». Потому что я свалил все в одну кучу и стал думать, что именно я сына и убил… вот этим…
Безотчетно Сима сжала руку Алексея чуть сильнее. «Она его за муки полюбила, а он ее — за состраданье к ним», — слегка перевранной цитатой из «Отелло» Шекспира выразилась как-то Полина, когда узнала всю эту историю от Симы, навещавшей своего Лешу в клинике.
— Тогда я попал в клинику в первый раз, — говорил Алексей. — И мы с Жанной стали отдаляться все больше. Стелла приняла сторону матери, Жанна все больше стала говорить, что нам нужно переехать жить в Америку, а я был против. Мы никак не могли прийти к соглашению, и я увидел, что пропасть, которая между нами образовалась, уже не перепрыгнуть. И я предложил развод. Нас больше ничего не держало вместе, и мы развелись, Жанна забрала дочь и уехала в Северную Дакоту, стала там галеристкой. А я через какое-то время понял, что не могу писать портреты. Пейзажи, интерьеры, натюрморты — это пожалуйста. В любом стиле. Это не искусство, это просто мастерство. Да, оно хорошо кормит, но… не хлебом же единым… И что-то ушло из меня, как воздух из сдутого шарика. Мне стала неинтересна сама жизнь. А потом я увидел тебя.
Сима слегка вздрогнула.
— Тогда, в салоне, — пояснил Леша. — Я просматривал какой-то журнал, поднял глаза и увидел тебя. И подумал: «Какая теплая». Я не знаю, почему я так подумал. Но ощущение было именно таким. Тепло и покой. Потом я узнал, что ты там работаешь. Если бы ты была парикмахером, я бы ходил к тебе стричься…
«Как странно, — подумала Сима. — Я ведь тоже думала — как жалко, что я больше не стригу, могла бы стричь — его… Неужели так бывает?..»
— Оказывается, так бывает, — эхом продолжил Алексей. — Не знаешь человека, а чувствуешь необъяснимую тягу к нему. А как?! Я не очень-то ловок… по части знакомств. Я не люблю модные тусовки, они только отвлекают… А тут и отвлекать стало не от чего, я не мог писать, не хотел дышать. Поэтому, видимо, и задыхался при любой попытке написать любой портрет. Врач мой говорил, что это психосоматика, что все поправимо… А Лиза, моя племянница, с женой брата заодно придумали какую-то лихую комбинацию — они захотели нас познакомить. Через этот сеанс живописи, в «Четвертом месте». Честное слово, просто кино… Но… получилось как-то все сумбурно, я причинил тебе боль, и… Сима, я хочу все исправить.
Он остановился, а поскольку руки их были сплетены, стояли они совсем близко.
— Сима, я очень хочу все исправить, — настойчиво повторил Алексей. — Хочу, чтобы мы были вместе. Если ты позволишь.
Сима хотела что-то ответить. Честно хотела. Но из ее горла вырвался какой-то сдавленный писк, и она закашлялась. Он озабоченно обнял ее и почему-то потер ей плечи, словно она замерзала.
— Знаешь… Мужики такие дураки иногда. Правда, — он покивал. — Трясутся и не могут сказать эти три простых слова: «Я тебя люблю». А ведь это так просто и хорошо говорить: «Я тебя люблю». Нам с тобой ведь правда хорошо?
Он заглянул ей в глаза.
И как по весне начинается паводок, внутри у нее словно растаяла корка льда, и тепло затопило ее душу.
— Мне так страшно было без тебя, — тихо пожаловалась она, глядя на него снизу вверх — он же был намного выше.
— У тебя глаза совсем другие, — сказал он. — Настрадавшиеся… Прости меня. Прости.
