Челюсть отца напрягается, он делает глубокий вдох:
– Что ты талантливый фотограф. Что я настолько погряз в работе и собственных целях, что теряю своих детей. Что я могу упустить момент, когда тебе больше не нужен будет отец и ты прекрасно справишься со всем сам. И что я пожалею об этом, но будет слишком поздно.
Отец поднимает голову, и впервые за столько лет мы смотрим друг другу в глаза без желания что-либо доказать.
– И, судя по всему, с парой пунктов я действительно опоздал.
Я все еще стою на месте и с бешено колотящимся сердцем сжимаю дверную ручку.
– Ты стал мужчиной, которому давно не нужны отцовское одобрение и помощь. Ты был рядом с сестрой, когда я воспринимал ее поведение как обычный бунт против меня. Ты помог ей подняться и поддержал. Ты не просил денег, когда тебе было трудно, а я был слишком горд, чтобы предложить помощь.
Отец невесело усмехается и складывает руки в замок.
– В этом мы с тобой и правда похожи. Я знаю, что нам предстоит долгий разговор, но я был бы не против начать с малого и приехать на твою выставку.
– В Нью-Йорк? – глупо переспрашиваю я, вытаращив глаза.
– Если еще не поздно, то да.
Его голос звучит ровно, но взгляд выдает нервозность и опасение. Похоже, отец тоже не знает, чего от меня ожидать. Это первый наш разговор за много лет.
– Нет. То есть да, приезжайте.
Отец кивает и вновь берет в руки карандаш:
– Тогда вернемся к чертежам.
Мы с мамой Богдана проходим в застекленную оранжерею, и я чувствую, что готова выпрыгнуть из собственного тела. Сейчас я бы даже не возражала против компании Вики и ее вечной болтовни, лишь бы рядом оказался хоть кто-нибудь.
– Ты любишь цветы, Мирослава? – Анна Сергеевна нежно касается листьев неизвестного мне растения и оборачивается.
– Не могу сказать, что люблю, но и ничего против не имею. Дома у меня есть парочка цветов, уход за которыми вписывается в рабочий график.
Господи, что я несу?!
Анна Сергеевна улыбается.
– Присаживайся. – Она подходит к круглому стеклянному столику в центре помещения и указывает на стул.
Мы устраиваемся рядом, и мой пульс начинает зашкаливать.
– Понимаю, ты неуютно себя чувствуешь. Когда я была на твоем месте, то так нервничала, что показала себя не с самой лучшей стороны. Бабушка Богдана очень любила коллекционировать фарфоровые кружки. Надо ли говорить, что я была так взвинчена, что разбила сразу три? – Она смеется и откидывается на спинку стула.
– То есть, если я что-нибудь разобью, вы войдете в мое положение? – со смешком спрашиваю я.
– Безусловно. Несмотря на то что я люблю свои цветы и никого сюда не пускаю, видеть улыбку сына для меня гораздо важнее.
Чувствую, как к щекам приливает румянец, но мне становится легче.
Богдан описывал свою маму как милую и добрую женщину, которая сразу же похитит меня и не отстанет, пока не выведает все подробности нашей встречи. Он рассказывал о детстве и передрягах, в которых они с Викой побывали, и как мама всегда их защищала. Но все же я дико боялась этой встречи. Я привыкла к своим родителям, привыкла к их шуткам, поэтому находиться здесь, в совершенно новой обстановке, чертовски странно.
Глядя на этот большой дом, фарфоровые сервизы, хрусталь и дорогие машины, я понимаю, насколько наши с Богданом миры отличаются. Здесь на семейном обеде присутствует официантка, а на десерт, скорее всего, будет что-то из высокой кухни. Я же привыкла к шумным разговорам на кухне, яркому смеху и разговорам до рассвета.
Пусть мама Богдана с улыбкой на губах и теплым взглядом смотрит на меня, но я отчего-то съеживаюсь и хочу прикрыть татуировки, хоть и решила не притворяться.
– Знаешь, здесь я нахожу умиротворение. – Анна Сергеевна обводит взглядом растения. – Сколько себя помню, я всегда любила ковыряться в земле, пересаживать цветы, подбирать нужный грунт, но иногда они, к сожалению, погибали. Сначала Богдан с Викой отнимали все время.
– Представляю, – вырывается у меня, и я тут же захлопываю рот.
– Они даже близко не были ангелочками. Вечно ругались, спорили, что-то ломали. Да и сейчас ничего не изменилось.
Тут уж не поспоришь.
– Богдан гораздо терпеливее Вики. Она и трех секунд не могла усидеть на месте, и, если что-то натворила, он всегда ее прикрывал. Вот они ругаются, а через секунду, стоит Вике заплакать или попасть в беду, Богдан уже рядом.
Взгляд Анны Сергеевны становится задумчивым, будто она уносится в те времена, когда несносные близнецы были сорвиголовами.
– Они дополняют друг друга, – произношу я. – Там, где Богдану не хватает решимости, хоть это и странно звучит, Вика подталкивает его.
– Думаю, он с нами не согласится. – Анна Сергеевна улыбается и переводит на меня взгляд. – Спасибо тебе.
Я, оторопев, смотрю на нее.
– Вика рассказала, что это ты уговорила Богдана дать нам еще один шанс.
– Я просто знаю, как порой нужны родители.
Она кивает и поправляет темную прядь.
– Мы всегда хотим блага для своих детей и порой не задумываемся, чего они хотят на самом деле.
– Простите за вопрос, но почему вы за столько лет не попытались встать на его сторону?
