Я должна была понимать, что она не отступится. Таня четко дала понять, что Богдан – ее и она никогда его не отпустит. Для нее это как нелепая детская игра. Когда Ане было три года, она любила одну куклу: ходила с ней на детскую площадку, спала, носила в садик и разве что не мылась вместе, но со временем ее любовь остыла, и она переключилась на другие игрушки. Кукла благополучно отправилась в дальний угол. А когда Полина решила отдать ненужные вещи и Аня поняла, что у позабытой куклы будет новая хозяйка, она вцепилась в нее и не позволила отдать. И пусть сейчас игрушка опять лежит никому не нужная, но она осталась дома.
Так же происходит и с Таней. Она поняла, что Богдан к ней не вернется ни при каких условиях, что он начал новую жизнь, и теперь решила вернуть свое.
Только людскими жизнями не так просто играть.
– Надолго ты приехала? – спрашивает Даниил Олегович.
Если каждого в этой комнате можно прочесть за секунды, то отец Богдана остается непроницаем.
– Это зависит от некоторых обстоятельств. Но я бы хотела как можно быстрее вернуться в Нью-Йорк. Я не могу оставить магазин надолго. К тому же мне надо составить новый каталог и найти моделей для рекламы.
– Думаю, это и правда не терпит отлагательств и лучше побыстрее вернуться.
Они ведут вполне светскую беседу: обсуждают рабочие планы на будущее, Таня интересуется фирмой и не забывает напоминать Анне Сергеевне, что та должна научить ее готовить этот проклятый пирог, к которому я все еще не прикоснулась. У меня такое ощущение, что стоит съесть хоть кусочек, как меня вывернет наизнанку в эту же секунду.
Я наблюдаю за разговором со стороны и понимаю, насколько они похожи. Пусть отношения Богдана и Тани не сложились и все прекрасно знали, что не может быть и речи об искренних чувствах между ними, но сейчас, глядя на них, я вижу идеальную картинку идеальной семьи. Именно ту, о которой она говорила.
Меня пробирает озноб, и я закусываю изнутри щеку, чтобы унять нервозность. Сердце заходится в лихорадочном ритме. Я была бы не против составить компанию Вике или спрятаться где-нибудь в дальнем уголке, чтобы прийти в себя. Кожа начинает зудеть, и я потираю вспотевшую ладонь о комбинезон. Я с начала вечера чувствовала себя не на своем месте, но за шутками и разговорами разница между нами стала настолько незначительна, что я почувствовала себя как дома. Сейчас же я понимаю, как ошибалась.
Мне тут действительно не место.
Опускаю взгляд на свой аутфит, а затем поднимаю голову и смотрю на Таню. Она, как всегда, одета с иголочки: бежевый кашемировый свитер, темно-коричневые брюки карго и туфли на каблуке. Аккуратный макияж, укладка, маникюр. Мои глаза распахиваются, когда я замечаю на безымянном пальце правой руки кольцо. Я не могу утверждать, что оно помолвочное, но, судя по тому, как Таня улыбается, глядя на меня, понимаю, что это именно оно.
– Зачем ты приехала? – спрашивает Богдан.
В его голосе не слышно гнева или каких-то других эмоций. Сейчас он так похож на отца, что я не могу разгадать его за этой непроницаемой маской.
Таня прикладывает к губам салфетку и откладывает ее в сторону.
– Что ж, думаю, больше нет надобности что-то скрывать. – Она открывает сумочку, достает конверт и протягивает его Богдану. – Можешь быть уверен, все, что там написано, – правда.
Богдан убирает свою руку с моей, и от потери его прикосновения мне становится холодно. Мне инстинктивно хочется прильнуть к нему и попросить больше никогда не отпускать.
Он разрывает конверт и, вытащив сложенный пополам лист, раскрывает его. Я вижу, как его глаза быстро скользят по тексту, как пальцы сжимают проклятую бумажку, как его лицо становится бледным.
– Богдан, все в порядке? – Анна Сергеевна обеспокоенно вглядывается в него.
Но Богдан не отвечает. Он устремляет взгляд на Таню, и его рот безвольно открывается, но с губ не слетает ни звука.
Мне хочется вырвать чертову бумажку из его рук и самой прочитать.
– Что там? – вмешивается Даниил Олегович. – Кто-то болен? Или что? Почему ты молчишь?
Перевожу взгляд на Таню и вижу триумф в ее глазах. Вот о чем она говорила несколько недель назад.
– Я беременна, – с победной улыбкой объявляет она.
Позади меня что-то с грохотом разбивается, но я не могу обернуться – все мое тело оцепенело.
Второй раз в жизни я чувствую, что из меня вышибли весь воздух. Только если тогда мне казалось, что я больше никогда не смогу дышать, то сейчас, вновь ощущая каждый вдох полной грудью, я чувствую лишь нестерпимую боль, разрывающую изнутри.
Кофеварка пищит, разрезая зловещую тишину в квартире. Достаю из шкафа кружку, наполняю до середины горячим напитком и возвращаю кофейник на место. Каждое движение машинально, отработано до мелочей, но сегодня я делаю кофе только для себя. Мира ушла еще с рассветом, сославшись на необходимость привести себя в форму, но мы оба знаем, что она не хочет обсуждать произошедшее за ужином.
