В том, как было произнесено это единственное слово, вместилась вся глубина вырвавшихся из строгого плена и устремившихся к Его Величеству чувств Преданного, позволившего себе наконец быть просто человеком: и тоска — Джон, я не способен знать всё, я тоже не представляю, чем закончится для нас этот процесс, — и глубокое сожаление — Джон, как жаль, что я не пришёл к тебе раньше, — и священный трепет — Джон, прикоснись, я твой, пусть на одну лишь ночь, пусть только на один миг, — и настойчивый призыв — что же ты медлишь, Джон? — и горькое отчаяние — Джон, я не прощу себе никогда, если не…
Под ладонью стучало взволнованно и жарко. И Джон потянулся. И за призывом, и за отчаянием, и за тоской, и за сожалением…
Джон Хемиш Ватсон Шотландский целовал. Целовал исступленно, неистово, и податливые, так давно желанные уста отвечали ему чуткими и отзывчивыми прикосновениями, а ловкие и не менее желанные руки уже расстёгивали ставший невероятно душным и неуютным камзол, тянули его с плеч, ныряли под тонкое полотно нательной сорочки, вызывая мурашки и выманивая откуда-то из подреберья долгий и мучительный стон, льющийся прямо в раскрытые навстречу его, джоновому, нетерпению умопомрачительные в своей ласковости губы.
Никогда, никогда раньше ему не приходилось быть с мужчиной, никогда раньше, до знакомства с Шерлоком, он не помышлял даже представить себе подобное, а уж мечтать о таком — и подавно. И ещё, Джон не слишком чётко представлял — как. Это с женщиной — всё понятно, привычно с юности, а тут… Но мозг, отвечающий за логику и знания, к счастью, почти отключился, отдавая себя и своего хозяина на волю инстинктов и так тщательно сдерживаемых порывов. И слава Богу, потому что тело, получившее, наконец, возможность дать выход дурманному вожделению, тело, подрагивающее от того самого запретного и непредумышленного желания к конкретному и совершенно невероятному мужчине, в отличие от разума, откуда-то знало всё.
И, конечно же, всё, абсолютно всё знало тело этого невероятного мужчины, который, будучи уже непостижимым для Джона образом совершенно обнаженным, решительно избавлял теперь от последних деталей туалета своего короля, господина, друга и без одной минуты любовника, прикасаясь, подлаживаясь, соединяясь именно там, где нужно, как нужно, как хорошо…
Мягкий ворс ковра ласково коснулся коленей, томно ударил в ладони, тут же снова оказавшиеся на распростёртом под Джоном стройном и красивом стане, на коже, кажется, светящейся изнутри перламутром и млечной звёздной дорогой, ведущей по живому и тёплому шёлку и переливам стальных мышц под ним.
Сила и нежность. Покорность и страсть.
Джон целовал и трогал, трогал и снова целовал, и, совсем сойдя с ума от неотвратимо сбывающейся нереальной мечты, не ведал, что творил, не осмысливал, а просто летел, ощущая себя то ли музицирующим бардом, то ли отчаянно смелым танцором, а возможно, и вовсе строкой из песни или гармоничным движением танца, исполняемым кем-то, несомненно гениальным. И этот гений вёл их в совместном танце-полёте-песне, играя на нём, Джоне, как на музыкальном инструменте, одновременно и себя вручая в руки своего венценосного любовника, превращаясь для него в скрипку, песню, танец, отдаваясь со всей пылкостью, на которую только способна человеческая плоть, со всей жертвенностью, на которую способно неравнодушное сердце, со всем умением, на которое способен Преданный, поднося себя как дар, как нечто исключительное, нечто восхитительное и восхищенное одновременно.
И Джон брал. Забыв себя, забыв предубеждения прошлого, забыв опасения за будущее. Забыв, кто он такой. Помня лишь то, что здесь — рядом с ним, под ним, под его нетерпеливыми ладонями, ненасытными губами — находится то, что он уже не сможет ни забыть, ни отпустить. Никогда. И в объятиях этих крепких и нежных рук, в обхвате стройных бёдер, в каждом изгибе трепещущего, слившегося с его собственным тела, он готов был поклясться, что чувствует ответную уверенность: НИКОГДА!
Сознание взрывалось миллиардом фейерверков, распадалось тысячью звёзд. Джон тонул в ощущениях, ритме и наваждении, на секунду всплывая на поверхность, чтобы собраться воедино, отвечая на ласку и даря её, и ловя краем слуха, а может быть — кто тут разберёт? — и осязания, нетерпеливое, безостановочное, захлебывающееся: «Джон-джон-джон…», — а после вновь погружаясь в бесконечность и безвременье.
Содрогающиеся звезды.
Никаких границ.
Всегда только с.
Никогда без.
Никогда!..
Среди ночи он проснулся. Уже в уютной постели, в которую они с Шерлоком, чёрт знает как и в какой момент, но, оказывается, всё же перебрались, чувствуя приятную истому и лёгкое недоверие к постепенно приходящему осознанию случившегося. Лунные отблески освещали комнату, подсвечивая простыни тёплым, кремовым, переливаясь на алебастровой коже лежащего рядом мужчины, тайной путаясь в беспорядочных тёмных кудрях, разметавшихся по подушке.
