Да и что он мог сделать? Поймать Преданного-Универсала — всё равно что пытаться пленить одного из подопечных владыки ветров Эола. Не мчаться же в Эплдор к автору всего этого безумного спектакля с требованием ответов и разъяснений? Даже затуманенному страданием и недугом сознанию Его Величества такая перспектива казалась не только глупой и рискованной, но и абсолютно безнадёжной.
Сбитый с толку, растерянный и подавленный, Джон сделал то единственное, что смог придумать: принялся ждать. Он и сам точно не знал — чего именно? Чуда? Озарения? Следующих ходов князя Магнуссена? Чего-то, что могло бы хоть немного прояснить ситуацию, дать пищу раздираемому противоречиями разуму, точку опоры покачнувшемуся и утратившему равновесие мирозданию.
Но при всей своей оправданности, принятое решение оказывало на деятельную королевскую натуру весьма пагубное влияние: в вязкой однообразности проходящих дней Джон чувствовал себя насекомым, застывшим в капле драгоценного янтаря. Казалось, вся неукротимая жажда жизни, что так яростно кипела ранее в его душе, теперь угасла, превратилась в подёрнутые сизым пеплом едва тлеющие угли. Ничего не вызывало больше монаршего интереса: ни затеянные проекты, ни текущие государственные вопросы, ни отданные под его ответственность внутриевропейские реформы. Вялое безразличие, охватившее короля, было настолько тлетворным, что доктор Андерсон, а вслед за ним и назначенный всё-таки на пост лейб-медика господин Бэрримор — Джон даже себе не мог объяснить, почему он в этом вопросе последовал рекомендации вероломного Преданного — предположили отравление Его Величества сбежавшим шпионом эплдорского князя, повергнув тем самым короля в ещё более глубокую пучину мрачных раздумий и чувств. К счастью, проведённый докторами тщательный осмотр показал, что подобное предположение лишено всяких оснований, и Джон, угнетённо ожидавший врачебного вердикта, вздохнул с заметным облегчением. Надо ли говорить, что Его Величество многим больше огорчил бы не сам факт отравления, а то, что отравителем, несомненно, мог быть только Шерлок, обманутое доверие к которому и так давило на Шотландца поистине неподъёмным грузом.
Вслед за вялостью пришли мучительные мигрени, жжение по всему телу, странные продолговатые высыпания на груди и спине, тягучая боль в суставах, словно их кто-то немилосердно выкручивал. Доктор Бэрримор, вновь посоветовавшись с личным лекарем Её Величества, а также с главой гильдии господином Мортимером, пришёл к выводу, что все эти симптомы имеют причины исключительно душевного характера и проистекают от расстроенных нервов венценосного пациента. Леди Хупер, как прекрасно зарекомендовавший себя ятрохимик, взялась за изготовление успокоительных микстур, предназначенных облегчить королевские мучения, а новый лейб-медик, интересующийся не только традиционной медициной Старого Света, предложил попробовать иглоукалывание — целительный метод, привезённый откуда-то из Китая, страны далёкой и загадочной. И хотя стараниями приближённых докторов Его Величество действительно стал чувствовать себя лучше, изгнать необычную болезнь окончательно не получалось.
Кое-как справляясь с монаршими обязанностями, которые, в основном, сводились к подписанию составленных советниками указов, основную часть бесконечно тянущегося для него времени Джон предпочитал проводить в одиночестве, томимый ипохондрией и изнуряющими размышлениями. Теперь же к прочим симптомам нервного недуга добавился ещё один: явь — бесцветная и безвкусная, похожая на вылинявший сон — сменялась ночными кошмарами, изматывающими своей реалистичностью.
Не желая в таком состоянии ни общения, ни даже особого к себе внимания, Его Величество, меж тем, не смог отказать в аудиенции своей королеве, впервые после возвращения в Эдинбург из вынужденного изгнания осмелившейся нанести визит болящему супругу.
Вечер уже наполнил опочивальню шотландского монарха тягучим сумраком, рассеиваемым сиянием немногочисленных свечей — глаза Джона также нещадно болели от слишком яркого света — когда Её Величество, учтиво поклонившись мужу и государю, тяжело опустилась в предложенное немногословным собеседником кресло. Скользнув взглядом по её располневшей фигуре, Ватсон почувствовал слабую волну нежности, омывшую его измученную душу — ребёнок, тонкая ниточка, по-прежнему связывающая Джона с невольным и ничего не знающим о ней отцом малыша, всё ещё была здесь, с ним.
